. Примечания


1

Рыжая, белый, пятнистый, черный.

(Обратно)


2

Здесь и далее — цит. по пер. М. Лозинского.

(Обратно)


3

Искаженная цитата из «Песни о вещем Олеге».

(Обратно)


4

«Сомнамбулический романс». Перевод Анатолия Гелескула.

(Обратно)


5

Гейман, Нил. Странные девочки // Хрупкие вещи. Сказки и истории / Пер. с англ. Т. Попидаева — М., ACT. 2010 г.

(Обратно)

. Алёна Васюхина . ПЛОХИЕ КОШКИ

За Марину Исаеву поднимаю бокал

http://lib.rus.ec/i/94/386794/i_023.png

Я пытаюсь думать, что мой котик плохой.

Плохая кошка, очень плохая. Я истово насупливаюсь. Я морщусь так, что меня вот-вот спутают с печеным яблочком.

Мне нужно объясниться, я знаю, поэтому буковки одна за одной появляются, усаживаются в ряд, бубнят, пьют кофе, размахивают ручками, но потом исчезают, обязательно за собой прибрав.

Крэш-бум-бэнг.

С таким звуком в голове появилась мысль. Я засмеялась. Я двигалась под музыку понедельника и вот-вот собиралась войти в ритм вторника, как вдруг игла прошила пластинку, кассету зажевало и… Помнит ли кто-нибудь, как жевать кассеты? Я ощущаю себя чудовищно старой в свои двадцать семь. Конечно, не такой старушкой, как в восемнадцать или двадцать пять, но все же. Мои друзья воспользовались свободной минуткой и переженились в случайном порядке, разродились, кто сколько мог, а я рассталась с мужем, оказалась на улице без работы, денег и совместно нажитого кота.

Прошло уже больше года с того дня, когда моя жизнь остановилась, посмотрела на меня внимательно и отошла в сторонку. Она — жизнь — захотела сделать перерыв в наших отношениях, и я зависла в янтаре как заправская муха.

Нет, что вы! Я очень старалась пережить, встать с колен обратно в болото, пила ровно столько, сколько нужно пить по ГОСТу. Люди, делившие со мной бутылки, падали под стол и не шли на работу, а я продолжала употреблять и идти. Идти за добавкой, разумеется.

Меня поддерживали — о, как меня поддерживали! Восьмирукие друзья умывали меня, запихивали еду, плакали со мной и смеялись, трясли, но не взбалтывали.

Дорогие товарищи говорили мне: «Держись, все будет хорошо, ты, главное, держись всячески». И я кивала, держась за дверной косяк, потому что иначе водка снова перевесила бы человека. Сегодня видела как стайка грязных алкоголиков хлопала по плечу грязного же алкоголика, твердя:

— Грязный алкоголик, ты, это, держись! Все у тебя будет хорошо, ты же знаешь!

— Знаю! Будет! — резво кричал грязный алкоголик и, шатаясь, падал на проезжую часть.

Поддержечка.

Друзьяшечки.

Теперь у меня каждый день — сегодня. Потому что если я кручу головой во вчера или завтра, то она кружится, и я стараюсь смотреть только прямо перед собой.

Сегодня я — Самсон, раздирающий колготки перед важным свиданием. Сегодня я — разорванная Джека пасть. Сегодня я надела Шлем Ужаса наизнанку. Сегодня я — ансамбль песни и тряски им. Святого Витта.

Я никогда не любила кошек. Пожалуйста, не заносите надо мной эту грязную тарелку — для этого будет время, а я пока объяснюсь и помою вашу посуду.

Я очень не любила кошек и даже имела специальные встроенные гаджеты. У меня была специальная штука, которую я называла «откошко». Каждый раз, когда радивый хозяин между чаем и водкой начинал предлагать мне потискать своего питомца, я закрывала откошко и улыбалась во все свои пятьсот тридцать восемь зубов (ежемесячно у меня растут зубы мудрости, я могу перегрызть колючую проволоку и раз в год получаю Нобеля под разными именами и бородами). Я терпеть не могла кошачьих, а еще больше меня бесило, когда их сажали мне на колени и они начинали миучить и царапать мое откошко. А хуже звука царапанья когтями по стеклу может быть только… М-м-м… Да нет, ничего не может быть хуже. Дрянь какая-то. Еще и с хвостом.

А, главное, скажешь между делом:

— Не. Я кошек не люблю.

И на тебя уже и смотрят как на членовредителя из Южного Бутова. Члены попрятали все. Мол, если тебе наша Мурка отвратительна, ты, поди, и нас-то не особо, и по воробьям из рогатки, и пряники-то наши не ешь больше!

С каких пор вообще? Какого черта? Верните пряники!

Моя нелюбовь к котам с ветерком доехала до апогея и, собственно, развиваться дальше было некуда. Я пребывала на вечеринке, не забыв двадцать восемь раз попросить отстранить от меня котиков, а еще лучше — перестать ими в меня тыкать. Уберите Вольдебарсика, как говорится, он меня утомил А потом, конечно, набралась как сапожник, слово за слово, нога за ногу, просыпаюсь — и совершенно забываю имитировать свою «аллергию на кошек» (тоже был удобный гаджет). Тут-то меня и раскрыли, мол, вовсе я не болезная, а просто злая. И котиков во главу стола прямо на самовар ставят.

«Черт побери, взрослая же девочка, надо как-то бороться с комплексами!» — подумала я и тут же завела кота.

Не знаю уж, как может допиться до такого состояния индивидуум, который, например, не переносит змей, пауков или те же самолеты, и внезапно завести себе аспида, птицееда или Ту-134. Мне, конечно, повезло, что я не могла терпеть кошек, а не Китай, потому что совсем не получилось бы попросить мою добрую Т. из Подольска организовать мне миллион-другой китайцев, а вот с котятами она легко согласилась.

Я, конечно, как человек, выросший с врожденным пороком отрицания домашних животных, совершенно не поняла, как пользоваться котенком. Долго его крутила, пока нас обоих не стошнило.

Тут на помощь стали приходить бывалые котоводы в пятом колене и открывать мне глаза.

— Ты решила назвать котенка Тесла? Ничего нельзя решать за него, он сам себя назовет!

— Ты хочешь, чтобы котенок любил тебя больше сожителя? Ха-ха! Он сам решит, кого любить и как!

— Ты хочешь, чтобы котенок спал в своей коробке, а не у тебя на подушке? Три ха-ха! Он сам решит, где спать, что есть и на какой шторе сподручней висеть.

Святые угодники, я завожу кота и ничего не могу за него решить?

От Теслы он, ясное дело, отказался, поэтому в паспорте я написала Чаплин — за монохромность, усы и комедийное скольжение на бананах. Жила со своим страхом в двухкомнатной квартире. Ничего открыть, посмотреть, почитать, надеть, сделать невозможно спокойно, потому что рукой и ногой надо отгонять кота, который одновременно может быть везде. Мне катастрофически не хватало конечностей. Одной рукой живу, другой отгоняю котенка.

Ладно, отгоняю. Недавно я поняла, что его мяуканье переводится в моей голове в настоящие человеческие фразы, в основном гастрономического характера, конечно, но все же. А синдром идиотического чревовещания, который появляется у всех ответственных котосъемщиков? Мы с сожителем заметили, что стали озвучивать кота на разные голоса, придумывать ему монологи, делать вид, что он выступает со скетчами, а что бы он сказал, если. Иногда ловили себя на том, что уже полчаса говорим за кота, и, судя по содержанию, у него шизофрения, нечего надеть, он категорически не одобряет внешнюю политику Медведева. Чаплин, конечно, звонит маме и просит забрать его отсюда. Расходимся.

Разумеется, я очень боялась, что как-то не так воспитываю кошачье и оно вырастет собакой, попугаем или гладиолусом, но ветеринар уверил — у меня созрел вполне «симпатичный лосенок». Мне, конечно, нельзя говорить такие вещи, потому что я сразу ищу рожки и вообще нервничаю и спотыкаюсь.

Не могу сказать, что эксперимент удался и я полюбила кошек. Безусловно, не чаю души в Чаплине, могу держаться пару минут, пока в меня тыкают усами, прежде чем завопить. Честно говоря, для меня открылся целый мир, который постоянно хочет жрать. Когда «мир» выгрыз целый абзац из плохой книжки и его прямо так и вырвало — отрывком, я поняла, что у нас много общего.

Я нянчила его и растила, я целовала его пушистое все.

Пока случайно не оказалась на улице без мужа, денег, работы и всех-всех-всех.

Вот я возвращаюсь домой. Конечно, красивая, при каблуках, все дела присутствуют, в глазах печаль. У парадной стоят молодчики и разговаривают про уроки, школу и алгебру. Я захожу в лифт. Один из молодчиков юркнул со мной. Нажимаем оба на второй этаж. Он мне безо всяких обиняков и всей этой вежливости:

— А ты тоже на втором, детка? Тоже влом ходить по лестнице?

Я, мол, побаиваюсь по лестнице ходить, темно, мало ли что, споткнусь, упаду на маньяка, выйдет конфуз.

А у него, понимаете, глаза голубые, соломенные кудри, ресницы завиваются, загар такой, будто он немного чумазый, ну и кожа. Эта прекрасная кожа, когда ты еще силен в алгебре, этот румянец, когда ты забил на географию.

Выходим из лифта, и оказывается, что мы живем напротив. Пауза. Он поворачивается и говорит этим своим дерзким голосом, глазами огромными смотрит, кожей этой, уж не знаю, что ей можно делать, но делает!

— А как тебя зовут?

А я молчу, ну вы меня понимаете, потому что кожа, румянец и, черт его дери, алгебра!

— Ну, может, телефончик?

Тут я пришла в себя и говорю:

— Зачем тебе телефончик? Я ведь живу напротив.

А он как-то так неописуемо бровями повел, прищурился лихо и пожелал спокойной ночи.

Я начала открывать дверь, слыша, как он разбирается со своей. Улыбалась, как водится. Мне же по внутренним часам все сорок восемь лет, тридцать пять, восемьдесят шесть.

Закрывая уже, услышала, как он радостно закричал: «Ма-а-м! Мама! Я дома!»

Крэш-бум-бэнг.

Я стараюсь, правда, очень стараюсь. По совету приближенных к моему телу хожу на свидания и мероприятия, но, мне кажется, что за то время, пока я пребывала в моногамных отношениях, весь мир шел-шел и шандарахнулся головой о кирпичную стену и повредил себе южное полушарие, отвечающее за мужчин.

С одним старым другом пошли на профилактическую сальсу, так он запихнул мне язык так глубоко в горло, что я до сих пор кашляю. Другой решил, что уместно, если я буду платить за его коктейли и заезжать за ним. Третий делает вид, что он слепоглухонемой. Четвертый постоянно травит байки про рыбалку, а также червей. Скажите, я, правда, похожа на человека, всерьез интересующегося клевом налима? И если да, то тащите свою грязную тарелку обратно и заносите руку — я сложу голову стопкой.

Один говорит:

— Мне так нравятся твои рассказы, где ты пишешь, как упала, или сломала себе что-нибудь, или разбила.

В своем ли они уме?

Я и сама стала не своя, с тех пор как не его.

Я просыпаюсь утром голая, с больной головой, в ссадинах, на подозрительных кроватях, неизвестно где и думаю — вервульф я или алкоголик?

Я в ужасной комедии, которую купили у американских сценаристов и показывают по СТС. Ориентация во времени приказала долго жить, а реальность добавила перца. Не могу даже прийти вовремя на работу, потому что переводы часов отменили с помощью Медведева, а об айфонах честных граждан никто не позаботился, и будильник ни в чем не виноват. Он включается как умеет и совершенно непереводимый вместе с часами. Как я определяю время? Айфон звонит в девять утра, все в порядке, думаю, встаю, включаю телик, а там нет «Спанч Боба»! И точно! Достаю компьютер, а там уже десять!

Нет «Спанч Боба» — вот мои деления и стрелки.

Я — персонаж мультфильма.

Я — страх и ненависть в шерстяных носках.

Я — пятьдесят килограммов Джека. Джека Дэниэлса.

Я встала горой и села обратно.

Я пытаюсь думать, что мой котик очень плохой. Чтобы не скучать по нему и не выть в его отсутствие. Это требует лютой концентрации и нечеловеческого самоконтроля. Если бы я просто оказалась одна в ужасной ситуации, но я оказалась одна в ужасной ситуации плюс котик отошел бывшему мужу. То есть я, конечно, могу его забрать, но сначала мне негде было жить и нечего кушать, а потом у меня оказалась съемная квартира с запретом на животных (еще странно, что туда пустили вконец обослевшую меня).

Без моего плохого котика стало очень холодно. Наверное, за всю жизнь так не мерзла. Без зазрения расчехлила сегодня теплое, а также сапоги, но, думаю, время проследовать под сельдь и прочие шубы. Снова приз зрительских симпатий получает мой нетбук, который горячий, как два моих семипядных лба. Я, находясь между пылающим нетбуком и нагревающимся системником стационарного компьютера, подумываю врубить «пи-эс-пи», чтобы согреть пальцы. Вот тебе, бабушка, век технологий, вот тебе, бабушка, власть машин. Вот тебе замена теплому боку.

Наверное, никогда я так не мерзла, потому что весь этот год для меня осень. Мы расстались с мужем ровнехонько на первое сентября, и я все никак не могу перевернуть лист календаря. Я пытаюсь схорониться от холода, идущего изнутри меня, классическими способами: недавно купила себе свитер в Pull&Bear, и что вы думаете? Пришла домой, давай отрезать бирочки, а там надпись: Lonely winter. Свитер, черт побери, для одиноких. Нет уж, верните сентябрь всея Руси и октябрь головного мозга.

Я пытаюсь полюбить просыпаться от острого чувства осени. Слышу, как она хлопает входной дверью и бросает вещи на пол. Звякают бутылки и шелестят листья книг. Хоть ты и не видишь из кровати корешков, нет сомнения, что это шуршит «Ночь в одиноком октябре» Роджера Желязны, а дребезжат бутылки коньяка. Точно осень, даешь зуб на отсечение. Она заходит в комнату, и дождь начинает капать с потолка, единственный путь спасения лежит через коварные хребты, гномьи катакомбы и леса диких эльфов в волшебную страну под одеялом. Я собираюсь в путь. Дамы кидают чепчики вверх, дети плачут. Я посылаю воздушный поцелуй с отплывающего корабля Дураков и Дорог, и кто-то падает замертво.

Соль просыпается к ссоре, к чему каждое утро просыпаюсь я?

Сегодня я куплю мнемонические правила забывания людей. Только дорого, только хардкор.

Как только я уехала от мужа, начался потоп и чума, то есть прорвало канализацию и заболел наш котик. Мужчина оказался совершенно не приспособлен к прикладной ветеринарии, и я ездила к нему каждый день, вместо ветеринарии прикладывала себя. Десять уколов в день — это не шутки. Сначала Чаплин не бегал и сильно страдал, а потом уже начал уматывать от меня с инсулиновым шприцем в заднице, поэтому колоть его по сто раз на дню было еще и кардионагрузкой. Для кота. Для меня это были кардиоперегрузки, потому что больной котик, сами понимаете, я исколола себя шприцами с головы до ног, пока головы и ноги не закончились. Чаплин выздоровел, заколосился, и у меня отлегло от сердца что-то размером со слона.

О чудесное, беззаботное время, когда я ненавидела кошек, где ты?

В любом случае Чаплин хорош гусь, меня приставили к ордену, чтобы я не шаталась. Ни дня без аксельбанта. Человек-Васюхина, руки в боки, плащ на ветру, а также маска, ключи от города и злодей в помаде плачет в автомате.

Я смеюсь над собой, пытаюсь постоянно — над своими мужчинами, над своими жизнями, мне кажется, так и умру от смеха.

Кто-то говорит мне:

— По-моему, на твоих похоронах будет восемьдесят процентов мужиков, и все они будут плакать.

— Потому что все наконец закончилось?

— И можно начать жизнь заново.

Я слышу свой крик где-то глубоко внутри. Я закрываю и открываю глаза, дни мелькают как цветные картинки, моя задача не упасть, не навредить себе, не прелюбодействовать, не воровать, не убивать и носить шапку.

Я в Шерстяных Носках, округ Колумбия.

Наш технический директор женился пару месяцев назад, решил недавно отпраздновать. Чем черт не шутит, думаю, а вдруг познакомлюсь с кем. Заморочилась, взяла у Ленки утюжок, у Сашки сережки, навела кудрей, стрелки нарисовала, красота красотой.

Такси даже заказала, чтобы прическа не сбилась.

Приезжаю, оглядываюсь: клуб для школьников, все ощущения от дискотеки в одиннадцатом классе поднялись во мне за доли секунды и подкатили к горлу. Посередине зала стоит стол, на столе алкоголь и салаты. САЛАТЫ в больших хрустальных вазах, в них еще ложки втыкают, чтобы накладывать, оторочено все вялым виноградиком и плохо порезанными фруктами. Темно. На стенах написано что-то фосфоресцирующей краской, но я боюсь это читать. У меня же ПРИЧЕСКА, черт побери!

Люди ужасны. Там была упитанная дама в меховом корсете и шляпе в леопард. Это был верх проституточности, который я видела, но на фоне всего она-то была уместна, а я выделялась и сидела бельмом. Через полтора часа все стали пьяные и начали танцевать паровозиком. Я с горя тоже напилась, думала, что это место мне покажется лучше, и люди более красивыми, но все что-то еще больше плохело. Наверное, первый раз в жизни так отчетливо поняла, что это ниже моего достоинства там находиться. Какой-то юнец посадил меня в такси, и я была такова. Так обидно. Кудри же, а там такое форменное оливье.

Отправила даже Боженьке эсэмэску: «Боженька, зачем ты отправляешь меня в такие места?»

Через минуту пришло сообщение от Четвертого, начинающееся с «как мы с отцом рыбачили под Кандалакшей и шли на леща».

Спасибо, пожалуйста. Это уже не бабочки, а тиранозавр рекс, а также бронтозавр и трицератопс порхают в моем животе.

Нитрино разогналось до скорости света, а мне не во что обуться. «Ароматы кварков» — так бы я назвала линию своего парфюма.

Мне кажется, что нам нужно скинуться и вылечить всех мужчин сразу. Россия делает что-то запрещенное Европейской конвенцией по правам человека со всеми носителями XY-хромосом. Кто-то еще надеется, что заграница нам поможет, но сейчас я расскажу всю правду, переданную мне мамой с помощью средств связи.

Была у нас одна приятельница, которая работала в собесе. Такая русская женщина с косой саженью в плечах, груди и крупе. Большая крашеная блондинка, ближе к сорока, со шрамиками на плече от вакцины «хочу замуж за иностранца». То она, бедная, мыкалась в Алжире, да не взяли. Она в Турцию на амбразуру — не берут. Помоложе есть. Не унять русскую женщину, особливо к сорока годам незамужнюю. Села она на коня, да в Италию подалась на отдых. Там чудо чудесное с ней приключилось. Подъехал принц сорока пяти годков на «порше» в яблоках, одной рукой бизнесом руководящий, другой — в машину зазывающий. Английского он не знал, язык любви сплотил их, разложил диван и обесчестил. Все вышло. Она в Питер вернулась, светящаяся аки радиоактивная ворона. Принц ее визами заваливает, билеты присылает, а она только давай ездить. Так продолжалось несколько месяцев, пока язык любви не надоумил принца на ломаном английском сказать:

— Я есть приеду к тебе на Новий Гот, с мамой знакомиться, да руки просить всякие.

Счастье накрыло ее, однокомнатную квартирку с мамой, где наша героиня проживала, и пожаловало в собес.

— Не видеть вам всем меня больше, крысы вы канцелярские! — кричала счастливица. — Последние деньки работаю! А потом — фьють! Улечу от вас, увечных да сирых, в страны заморские принцессой жить, а то и королевной! Идите вы все на хрен!

В собесе крысы канцелярские призадумались. В кашу ей поплевали, да не пошли куда звали.

Канун Нового. Он прилетает. Говорит, мол, не буду в гостинице жить. Давайте к маме! В однушку на Пискаревке!

А она плохо по-английски, по-итальянски никак, а языком любви не все можно объяснить. Ну ладно, что. Наготовили они борща, селедочки под шубой, гадость заливную, «оливьешечки» таз, да прочих изысков. Приехал принц На метро покатался, в «обезьяннике» посидел, на дороге упал, в магазине нахамили ему — принимает страна.

Сидит он, борщец ест и выдает:

— БОРСЧ! Боже! Снег! Хамло! Дороги! Водка! Вы дикая страна, но великая в своих борсчах и аутентичном аду. Ой, любо-дорого. Ой, не могу, держите меня. В жопу мой бизнес в Италии глупой. Остаюсь я тут. С мамой твоей, да с борсчом будем жить, поживать, да добра наживать. Все! Пойду полку прибью, да лампочку вкручу куда попало.

Принцесса наша из собеса как сидела, да так и слегла с единственной мыслью: «Твою ж налево». На работе крысы стали еще больше шушукаться и ржать. Люди на улицах ржали. Даже я ржала, да в рот не попало. Велика наша страна и могуча. Всех фашистов если не победим, то борщом поломаем. Весь мир в идиотов понаделаем. Но в счастливых. Исключительно в счастливых. На том и стоим, сигаретку тушим.

А вы говорите. Вот такие теперь истории про принцев, такой сейчас формат.

У меня была совсем другая сказка, я вам расскажу, пока вы отвернулись и не заметили, что я открыла рот и, не покладая его, сижу.

Жила-была девочка. Совсем-совсем обычная, только во время оргазма у нее были видения. Она видела будущее. В самый пик наслаждения в мозг ей загружалась картинка с будущим, и она кричала вовсе не «Да, да!», «Еще!», а «Грядет экономический кризис!», «Завтра выйдет новое поколение айфонов», «Пробка на Рязанке!». Сначала никто не придавал этому значения, подумаешь, пробка-то на Рязанке каждый день, да и кризисы не новьё, но потом начали прислушиваться. То счастливые номера в лотерее подскажет, то выдаст, где заначка лежит, а то и с карьерой поможет. Иными словами, все стали ее использовать. А она, дурочка наша, думала, что выросла красивая и умная и все ее любят.

Слава богу, у всех есть друзья, которые знают все лучше тебя. И лучше нашей дурочки знали. Глаза открыли, уши прочистили, налили водки. Она поплакала два дня, посмотрела мультиков и решила раз и навсегда перестать заниматься сексом. Сначала думала просто не испытывать оргазм, но сами знаете. Одно лишнее движение — и все. Опасно. Жила она одна-одинешенька, пока в своем унылом бложике не познакомилась с мальчиком, влюбилась и задумалась. Как же так ей теперь заниматься сексом, чтобы не чувствовать себя использованной? Прошлась она по женским сайтам, почитала прессу и два дня ее сильно рвало. Но она посмотрела мультиков, умылась и все решила. Встретилась она с тем мальчиком и говорит:

— С этого дня мы будем заниматься сексом, а у меня будет кляп во рту, такой в стиле садо-мазо, кругленький.

— Отлично, — сказал мальчик и смутился, так как не знал, куда при таких раскладах деть эти глупые ромашки, которые он принес ей на первое свидание.

В этот же вечер они купили кляп и предались разврату. И какое было удивление девочки, когда она узнала, что мальчик во время оргазма видел прошлое. Все! Кто убил Кеннеди, Лору Палмер, были ли американцы на Луне, жив ли Элвис и даже с точностью указывал координаты Ледового побоища. И так, знаете ли, тяжко ему было. Ведь не мучился мальчик вопросами: «Кто выпил мое пиво?», «Кто ел с моей тарелки?», «Кто спал в моей кроватке с моей Машенькой?». Он даже не спрашивал «А чо вчера было-то?». Даже «есть чо?» его как-то миновало в детстве. Ибо знал он, кто пил, кто спал, кто летал и что нету вовсе ничо. Кто виноват и что делать — он тоже знал, но когда его спрашивали, он как-то мерзко хихикал и спрашивал: «А чо, есть уже ЧО, да?» И выкрикивал он это свое прошлое во время оргазма, а девочки его сразу пугались. Ну, прижимает тебя к себе парень, вздрагивает всем телом, а потом как крикнет в ухо: «ЭТО БЫЛ СТАЛИН!» или «ГАГАРИН БЫЛ ПЕРВЫЙ!». Они конечно же пугались и убегали. Сидел мальчик один-одинешенек на разобранной кровати, в куче брошенной женской одежды, наедине со своими картинками. На крики девочек в комнату заходила мама: приоткроет так дверь, посмотрит, покачает головой да в тетрадочку пойдет записывать каллиграфическим почерком, чтоб потомки разобрали: «Гитлер — еврей», «У Монро было шесть пальцев», «Славяне произошли от смеха»… А сначала-то она переживала. Закроется мальчик по юности в комнате, а оттуда крики потом раздаются: «Яблочкин придумал лампочку, а вовсе не Эдисон!», «У Попова радио украли!», «Кенедюшку-у-у уби-и-и-ли-и-и», «Тесла был гриб!», а потом у него под кроватью журналы находила с тетками. А то и дядьками.

Мальчик с девочкой так и занимались любовью в кляпах, глядя друг другу в глаза.

Понимаете, как сложно знать, что он каждый раз там у себя видит?

А ему, думаете, легко все время понимать, что она предвидела, что он узнает (ну, она почему-то раньше его кончала)?

Вот так они и спали друг с другом, смотрели друг друга и ели друг друга.

Пока не затошнило.

Бесконечное конечно. Зачерпнув ложкой последнюю каплю своих чувств с тарелки, я увидела дно наших отношений.

В детстве у меня была такая клевая тарелочка для супа, с веселым медведем на донышке, чтобы было приятно доедать до конца.

Так вот, на дне наших отношений нет ни медведя, ни веселого рисунка, и я совершенно не понимаю — зачем, твою мать, я годами это жрала.

Он говорит мне:

— Из наших отношений ушла острота.

И я думаю, мол, хвала богам Олимпа, наконец-то, ядрена кочегарка, все заживет.

Из наших отношений уже все ушли и погасили свет.

Я смотрю на пожилого мужчину в маршрутке. Он долго изучал компанию симпатичных девушек от двадцати лет, потом не выдержал и выпалил одной:

— Сосисочка ты моя, холодная!

Избранная, конечно, повращала глазами, потом засмеялась, мол, какая я — сосисочка?

Он принялся рассказывать, что это из одного старого советского фильма, там целая история, которую он развернул как пожелтевшую газету, потом вынул оттуда жену, ушедшую вместе с ребенком, и прочие засохшие вещи. Девушки отнеслись к нему с пониманием и даже не хихикали, кивали как болванчики.

— А вот есть в твоей жизни что-то хорошее? Что делает тебя счастливой, сосисочка?

— Кроме доченьки, у меня и нет ничего. Она — мое счастье, и все на этом. Такая хорошая.

Девочки вышли, мужчине и всей маршрутке взгрустнулось. Не мне, конечно, так как у меня было с собой два мушкета, а с ними совершенно невозможно расстроиться, я и гоготать-то с трудом могу прекратить.

На конечной остановке мужчина не мог встать и выйти, сидел, качался и все твердил, переходя в крик:

— Почему вы не помните, что мужчина тоже человек? Тоже человек. Мы же живые! Почему вы не помните, что мы люди? Почему для вас мужчина — не человек?!

Он адресовал эти слова стеклу, поэтому я не стала отвечать.

Ты сам-то помнишь, сосисочка моя?

Я запустила в себя нечто, и оно разбивает все во мне к собачьим чертям. Это и важно, и совершенно не имеет значения одновременно, будто прорвалась дамба, и море поглотило целый город. Плохо для сухопутных, хорошо для водных знаков. Тельцов и козерогов просьба не беспокоиться, а также остерегаться открытых окон, дверей и бутылок. Велика вероятность уйти и не вернуться.

Но у тебя все будет хорошо. Или плохо. Это не важно, потому что раньше не было даже «будет». Я знаю, что когда-нибудь осень закончится, возможно, будет цветение и прекрасные аллергии, знаменующие начало начал. Так приятно именно весной кого-нибудь разлюбить: внутри образуется немного свободного места и можно, наконец, купить тараканов побольше, которых давно присмотрел, но все как-то не решался. По ночам видится какая-то брэдбериевщина. Но это, безусловно, уже большой шаг от лафкравтовщины и эдгароповщины последних месяцев. Что-то меняется.

Пока я пишу своему плохому котику письма. Я хожу в зоомагазины, чтобы прижимать к себе хоть кого-нибудь из шерсти и перьев. Больше всего я люблю попугаев. Правда, одного, с которым я продолжительное время вела беседы о высоком и действительно важном для социума, купила какая-то сердобольная сволочь, и мне совершенно не с кем обсудить, какой гошахороший, а аленаумница.

Я люблю тебя, дорогое Мироздание, за все, что ты мне даешь, и особенно за то, что ты забираешь у меня.

Коту я теперь приходящий воскресный отец, мать и святой дух. Чаплин стал относиться ко мне с прохладцей, немного рассказывает, как у него в школе, показывает игрушки, мурчит чуть-чуть, а так… Мы ходили с ним в зоопарк, я гладила его макушку и удивлялась, как быстро он у меня вырос, какой же красивый мальчик. Девочки очень любят плохих мальчиков, а уж плохих котиков еще хлеще. Ты никогда не будешь один. Понимаешь, я живу в съемной квартире с соседкой, на птичьих правах, и мне некуда тебя забрать, мне иногда не на что себя кормить, понимаешь, я тебя не стала меньше любить, я иногда хожу в зоомагазин и смотрю на хорьков или на таз с попугаями, и думаю о тебе. Попугаи в тазу такие смешные, тебе бы очень понравились. Я не знаю, видел ли ты то, что я тебе писала, но ты прочитай, пожалуйста, или попроси кого-нибудь. Врач сказал, что у меня не будет больше котиков. Я даже рада — еще одно оправдание моей огромной любви к тебе.

. Алиса Нагроцкая . ТУШКА

http://lib.rus.ec/i/94/386794/i_022.png

Вот сейчас она лежит на пуфике напротив меня на боку. Дико орет и отчаянно дерет свой хвост. Вопли разносятся по всему дому. Вокруг пуфика уже валяются клочья черной шерсти и мерцает несколько капель крови. Я уже давно к этому привыкла. А вот особо нервные гости бывает пугаются. Дерет хвост она все эти годы. Раньше мне рассказывали, что она очень молодая, а вот когда она повзрослеет, то перестанет это делать. Моей кошке Тушке тринадцать лет. Ничего не меняется. Я считаю, у нее раздвоение личности, и она думает, что хвост — это ее враг. Это единственное логическое объяснение происходящему. Так как шизофрения не действует на логическое мышление, Тушка продолжает быть очень умной… ну, предположим, кошкой. Хотя я не уверена в этом. Скажем так. Тушка похожа на кошку. Кто она на самом деле — пока для меня загадка.

Год назад ей стало плохо. Отвели к ветеринару. На следующий день ветеринар позвонил. «Эта операция была неприятна для кошки и для меня. У кошки все хорошо, она просто съела мелкое домашнее животное слишком крупными кусками, и у нее была непроходимость». Я не стала спрашивать, какое животное. Все же меньше знаешь — лучше спишь. Когда я пришла ее забирать, помощник ветеринара не выдержал:

— Я никогда не видел более мерзкого домашнего питомца. Вы уверены, что ей двенадцать лет? Она порвала всех наших сотрудников. Выглядит и чувствует себя на три года. Но вот если бы вы не пришли ее забирать, мы бы бесплатно ее усыпили.

На этих словах помощник ветеринара как-то ненавязчиво стал смотреть на полки, как можно дальше отойдя от входной двери.

Честно говоря, искушение слегка коснулось меня. Но нас с Тушкой связывает старая история чистой ненависти. Мне кажется, усыпить такого врага неспортивно. Поэтому мы с ней продолжаем жить вместе.

«Не-е-екоторым кошкам, — очень выразительно говорит Веронюша, моя мама и по совместительству светская красавица, — со-о-овершенно незаслуженно повезло. Ужасная внешность. Ужасная. Омерзительный характер. Злая. Неблагодарная. Кошмарные бытовые привычки. И живет буквально в роскоши. Когда как чудесные, красивые, преданные, благородные бездомные коты живут в нечеловеческих условиях. А они были бы так благодарны!»

Тушка смотрит на нее тяжелым взглядом. Тяжелым ненавидящим взглядом она славится. У нее в эти моменты такое выразительное лицо, что ты отчетливо слышишь в голове фразу, которой она отвечает. Обычно в ее текстах много мата.

Кошек я всегда любила. Но не предполагала никого заводить. Тушка нашла меня сама. Причем она сделала предложение, от которого я не могла отказаться. Перед Новым двухтысячным годом мне позвонили.

— Алиса, не хотела бы ты взять кошечку?

— Э-э… Да я вроде бы не собиралась.

— Но, во-первых, мы привезем ее перевозку и туалет. А во-вторых, за нее платят пятьдесят долларов в месяц.

Поразившись щедростью хозяев, я приняла такое предложение. И действительно, каждый месяц в моем почтовом ящике оказывался конверт с пятьюдесятью баксами. Нет, вы не подумайте, я честно заработала эти деньги. Первые месяцы у меня был вид, будто меня долго носили в мешке с кошками. Долгое время мы соревновались на тему, кто из нас кошка-альфа. Но в результате победила я. Думаю, что взяла массой. Платить мне за нее перестали через год. Я считаю, у всех бывают проблемы в профессии.

Прошли годы. За это время мы пришли к взаимопониманию. Тушка знает базисные команды. Во-первых, свое имя, «домой», «быстро жрать беги», «иди в жопу быстро!». Она иногда признает мое превосходство. Практически не царапает меня и очень редко шипит. Но я научилась шипеть еще громче.

Конечно, нам непросто. Появление у меня детей вызвало у Тушки огромное недовольство. Первые полтора года она пыталась за ними охотиться, выгонять из кроваток, занимать пеленальный столик. Мы с ней поговорили. После серьезного разговора, в процессе которого я обещала выбросить ее с балкона, Тушка перестала драть детей. С этого момента она отрывается на подружках моих девочек. Как только невинное дитя поднимает скатерть и говорит: «Киса!», вместо «здрасте» из-под скатерти высовывается лапа и молниеносно проводит когтями ото лба до подбородка.

Немало детских слез видела моя кухня.

Это прелестное создание хорошо разбирается в людях. Самые любимые гости — те, которые ненавидят кошек и, желательно, страдают аллергией на кошек. При виде таких гостей Тушка превращается в ангела и немедленно прыгает таким гостям на руки. Чем больше гости отбиваются, тем нежнее она начинает их обвивать. К кошатникам Тушка подходит по-другому. Сначала она снисходительно подходит, потом улучает момент и дерет их как Сидорову козу. Кошатники удивляются. А ведь я их честно предупреждаю. Никто не верит! Хотя характер Тушки вполне гармонично подчеркивает ее внешность. Маленькая голова, очень толстый висящий живот (первые два года я боялась, что она беременна, но спустя два года как-то подуспокоилась на эту тему). Она черно-белая. При этом на черной мордочке белые пятна расположены так хитро, что кажется, будто у нее перекошенное от злости лицо, апофеозом которого является донельзя тяжелый взгляд.

Моя подруга говорит, что, как только она приезжает ко мне в гости и заходит в гостевую комнату, у Тушки появляется совершенно однозначное выражение лица; «Ну че приперлась? Не видишь — на этой кровати сплю я». Подруга уже научилась говорить ей: «Иди отсюда». Тушка мрачнеет и, ворча, уходит. При этом подруга буквально слышит в голове фразу: «Бли-ин… понаехали тут всякие. Ты еще не свалила? Когда же ты куда-нибудь денешься…». Как только подруга уходит по делам, Тушка немедленно заявляет права на свою кровать. При виде ЭТОЙ, которая почему-то здесь спит, Тушка недовольно поднимает бровь и вцепляется когтями в кровать. Вид у нее безусловно убедительный.

Правда, есть исключение. Няня детков ее обожает. Она всю жизнь ненавидела кошек, но Тушка растопила ее сердце. Каждый раз она встречает няню преданно у входа и начинает очень членораздельно мурлыкать:

— Ка-ак меня ту-ут обижа-али, пока тебя не было!!! А моя-то, стерва, вкусного не дала! Хорошо, что ты пришла. Я тебе та-акое расскажу про ЭТУ…

Нет, она уже три раза поцарапала нашу няню. Но потом извинилась. Зато когда няня разговаривает со мной по телефону, Тушка кусает ее за ноги с намеком: «Ты что делаешь?! Ты с ЭТОЙ разговариваешь? С ума совсем сошла. А ведь приличный человек».

Привычки у нее тоже довольно мерзкие. Во-первых, она обожает насрать на коврик в ванной, во-вторых, считает, что все кусты роз — ее персональный туалет. Поэтому выходящие на балкон друзья бывают поражены запахом, который совсем не напоминает запах майской розы, а скорее, филиал общественного туалета при вокзале. Она может неожиданно наблевать в самых неожиданных местах. Вообще, все подобные проявления я списываю на ее глубокий внутренний мир. То есть так она выражает свою позицию и отношение ко мне. Как минимум.

Свою свободу Тушка отстояла самостоятельно. Она долго упрашивала меня открыть дверь. Когда я не согласилась, просто сиганула из окна на лимонное дерево. Падение с третьего этажа на лимон стоило ему почти всех плодов, а на Тушку впечатления не произвело. С тех пор она подходит к двери и громко требует выхода. Когда она возвращается обратно — орет под дверью так, что соседи волнуются. Мне кажется, скоро она будет громко стучать в дверь. С момента приземления на лимон Тушка превратилась в самую альфу-кошку на районе. При виде ее коты бросаются в разные стороны.

Мне иногда кажется, что она перерожденный в кошку Торквемада.

Но с нашей семьей ей тоже не очень повезло. В семье бурно интересуются, когда же Тушка оставит сей бренный мир. Моя мама Веронюша мечтает о чистоте и безблохастости, дети — о хомячке или щеночке. Вот так и начинаются наши разговоры: «Вот когда Тушка умре-ет…» Но яснее я вижу перед собой картину, как она танцует на моей могиле, размахивая пощипанным хвостом.

Хотя я уверена, через некоторое время она будет очень по мне скучать. В конце концов, жить в доме, в котором есть один принцип для всех: «Кто насрал на коврик — ночует на улице», не так уж плохо. Да и я буду по ней скучать. Может, она могла бы обладать более миловидной внешностью или фигурой, менее мерзотными бытовыми привычками, более миролюбивым характером. Но зато в харизме и индивидуальности ей невозможно отказать! И вообще, кошки сами находят своих хозяев. И если мне суждена Тушка, а я суждена ей, то, наверное, это правильно и справедливо. Поэтому мы сейчас настороженно смотрим друг на друга. Она на десять минут оставила свой хвост. Я — текст. Мы обе ожидаем подвоха. Но все равно в наших взглядах есть большая доля уважения друг к другу. А это все же — немало.

. Мария Штейникова . КОШКА ФРОСЯ И ДРУГИЕ ЖИВОТНЫЕ

http://lib.rus.ec/i/94/386794/i_021.png

Каждое утро я слышу возню за стенкой и говорю мужу: «Мы с тобой как Питт и Джоли». Он говорит: «Почему это?» Я говорю: «Ну у них как, Джоли с Питтом идут, видят ребенка, Джоли говорит: смотри какой хорошенький, давай возьмем? Так и у нас с котами».

В общей сложности у нас сейчас семь котов на ПМЖ и два приходящих. Плюс один шпиц. И каждое утро четверо из них ломятся в стену, трое в двери, а один сидит на подоконнике с другой стороны и, беззвучно открывая рот, отчаянно вращает глазами.

Это значит, что мы выбиваемся из расписания. Как электричка в метро. И все стоят нервные, уже опаздывают в пятый раз и говорят: «Власти совсем обнаглели». Кошка Фрося, занимаясь макияжем прямо в давке, ворчит: «Черте что, понаедут из деревень, сказано же, стойте справа, проходите слева». «Не говорите, — придушенно пыхтит ей шпиц в шубе из волка, — а то мне ваш мех в рот попадает». Фрося продолжает: «Ах, вы не представляете, я каждый день в таком шоке, выхожу из метро клята, мята, ругана. Как будто замужем побывала. И не дуйте на меня этим вашим, выхлоп у вас так себе».

Кошка Чуча с тремя котятами, портфелями и сменкой осуществляет операцию по посадке в вагон. Котята в костюмах Бэтмена и черепашек-ниндзя, омерзительно вереща, увлеченно пачкают ботинками остальных пассажиров. Поскольку дети Чучи сплошь будущие дипломаты, она приучает их понимать по-английски и вопит на весь вагон: «Б***, мама сказала ноу, значит, ноу!»

Кот Толян опаздывает на важный деловой ланч, основная цель которого — показать, кто есть доминантный самэц Толян стоит в пробке, у него барахлит датчик холостого хода и одновременно заклинивает стартер. Толянова «лада» постоянно глохнет, и ему приходится часто выходить из машины с молотком, чтобы как следует долбануть по стартеру. Толян почти всегда в пробке, даже когда проспал на работу и у любовницы. За что властям также отдельное спасибо.

Мы вылезаем из кровати, и вся толпа, как по команде, перемещается на свои рабочие места — к мискам А Толян, как водится, стоит в пробке. Так начинается новый день нашей обычной чудесной жизни.

На днях к кошке Еве пришли свататься. Ей уже давно перевалило за восемь и она не ждала милости от природы, однако эта гадина все еще над ней всячески издевалась. Под окнами с одинокой гармонью третьи сутки бродил кот Антон и сосредоточенно мыл в луже ботинки. Статный и молодой, с рыжим чубом и зелеными глазами.

— Иди, — подталкивала подругу Фрося, — выйди к нему, может чо надо. А то ходит тут, майка длинна, хрен короткий, все лужи нам осушил Сходи…

Ева смотрела в окно из-за занавески задумчивым взглядом и не выходила.

— Ой, девки, знали бы вы, как замужем плохо, — горестно делилась Чуча на вечерних посиделках за рюмочкой и, молниеносно сменив тональность, рявкала за занавеску: — Б***, я кому сказала — спать?! Вон, оболтусы, — подытоживала она, — сладку ягоду ели вместе, горьку ягоду, как говорится… я одна, — и промокала шарфиком из «Аксессарайз» уголки глаз.

Фрося знала. Его звали Шерхан Бархатные Лапки. Под звонком их квартиры так и было написано: «Бархатные Лапки — Небесные Глазки». Поначалу он любил возить ее по ресторанам и, потягивая «Гиннес», наблюдал, как она играет на бильярде в мини-юбке. Затем они как-то незаметно перелезли в халаты и перешли на шахматы, а потом он с головой, лысиной, пузом и двенадцатью подбородками ушел в просмотр утренних, дневных, вечерних и ночных телепрограмм, а Фросенька утешилась «Фейсбуком».

— Нет, ты скажи, — приставала Фро к Еве, — он тебя хотя бы лайкнул?

— Ну как, — отвечала Ева, — приглашал в кино сниматься. Завтра ночью пробы.

— А ты чо? — интересовалась Фрося.

— А я чо, я ничо!

— А он чо? — не унималась Фро.

— Ох, — вздыхала Ева, — и он ничо!

— Ну чо, — ежеминутно интересовался шпиц.

Ева огрызалась:

— Чо, чо? да ничо! отвянь, собака-обоссака! Все вы, мужики, козлы!

— Дура баба, чо завелась, — пожимал шубой шпиц и убегал развивать головной регистр почти двукратного диапазона. В округе он был единственным контртенором и часто выступал на корпоративах у сантехников.

Вообще, Фрося не только специалист по психологии кошек. Она также часто и много работает с людьми. Вы считаете, это просто? Нет. Для этого нужно быть профессионалом. Управлять — это вам не шаньги по пять раз на дню трескать. Фрося же никогда не торопится и при этом везде успевает. Она знает, когда нужно скрыться, а когда появиться. И, как настоящий профессионал, Фрося может взять и совершенно пропасть.

И мы все бегаем по дому и спрашиваем друг друга: «Где Фрося, ты Фросю не видел?» Муж звонит на охрану и в милицию, я обзваниваю больницы, морги и соседей. Фрося в этот момент с тихим наслаждением наблюдает за происходящим из-за шторы на подоконнике. Я говорю мужу: «Давай успокоимся и пообедаем». Все согласятся, что обед дико успокаивает. Он мне говорит: «Не ори на меня, давай». Внезапно из-за шторы появляется Фросино ухо, потом голубой глаз и, наконец, великолепное меховое тело. Мы, конечно, сначала в шоке, затем в восторге и обильно накладываем ей двойную порцию.

Муж где-то прочитал, что невская маскарадная кошка должна весить от шести килограммов. Сейчас во Фросе пока только четыре двести, и по его меркам она чрезвычайна худа. Отобедав по пятому разу, «девочкамоя» с грохотом спрыгивает на пол Пол прогибается, жалостливо скрипит, но терпит. Сытая кошка проходит к довольному мужу и начинает утрамбовывать его в кресло своим пушистым шикарным телом А он посмеивается и вытаскивает из носа куски Фросиной шубы.

Пару дней назад в наше родильное отделение (оно же комната Фроси) опять поступила кошка Чуча, произведя на свет, судя по масти, пару Толянов. Толян — козел и профурсет — не появился ни во время, ни после родов. Об апельсинах и всяких там шампанских я вообще молчу.

В этой связи Фросеньке пришлось переехать в гостиную на диваны, что повергло ее в печаль и спровоцировало длительные прогулки в кромешном одиночестве по саду в утренние и дневные часы. Вечером Фрося выходить боялась, поскольку ее могли утащить совы, освоившиеся на нашем участке настолько, что мы с некоторых пор стали чувствовать себя героями реалити-шоу. Переодеваюсь я теперь только в комнате без окон — как представлю, что совы обсуждают мою грудь…

Сегодня утром находящуюся в припадке меланхолии Фросю забыли на улице. Несколько часов Фросина жизнь каталась под откосом, несколько часов Фрося строчила нам эсэмэски: «Вы чудовища, я на вас лучшие годы жизни положила», «Не ищите меня. Я ушла к совам», «Между прочим, я только что умерла», «Отдайте мой холодильник, гады!». Через некоторое время Фрося сменила гнев на тихую истерику: «Вы меня все еще любите?», «Я вас все еще люблю!», «Вернитесь, у меня ничего не было с совами!».

Когда мы приехали домой, обезумевшая от горя Фрося бросилась нам на грудь, сбивчиво рассказывая, как ей было страшно, плохо и денег совсем нет. А теперь лежит на муже и любит его только за то, что он есть.

Да, как и у любого из нас, у Фроси бывают трудные времена, и тогда она, что называется, «выходит из берегов». К примеру, муж к ней подходит, чтобы проверить, жива ли она еще, а она смотрит на него так: «Мужчина, вы вообще кто? И что вы себе, собственно, позволяете? Руки будьте любезны держать при себе! Хам!» Ну и он приходит ко мне и горестно сообщает: «Опять не узнала». Я говорю: «Ну что ты, не расстраивайся, к обеду вспомнит».

Также Фрося взяла моду умирать по нескольку раз в день. Лежит на спине с открытыми глазами и не шевелится. Мы к ней подходим по очереди и трогаем ее пальцем в меховое тело. Теплая ли? А Фрося делает вид, что ничего подобного — умерла, так умерла. И я говорю: «Ну что же, несите гроб, придется хоронить, закинулась наша Фросенька. Возьмите все ее любимые пакеты, кресло, батарею и выкиньте. И пять кэгэ корма не забудьте. В моем сердце никогда не будет другой Фроси!»

Фросе становится нестерпимо жаль кресло, батарею и корм, которые, судя по всему, отдадут Еве, и от этого еще жальче себя. Она принимает мужественное решение жить дальше в этом несправедливом, но прекрасном мире и идет с кем-нибудь обедать. Фрося всегда обедает со всеми, кто приходит. Конечно, только если она не умирает.

И все это потому, что Фрося не замужем. Она прекрасно осознает, что замужем плохо, но ей почему-то все равно очень туда хочется. Но пока не получается, и поэтому у Фроси сейчас жопа.

Потому что, когда Фрося не замужем, — она мужик. Лежит на диване, смотрит телик, в Интернете вяло ползает, подруг на фиг, даже сухого корма нет в доме. Только пиво и пиво. Даже шпиц не волнует. Потому что он однообразно тупой. Вообще все тупые. Только она, Фросенька, острая. Фрося понимает, что замуж уже невтерпеж, но останавливает то, что в этой жопе она уже была. С другой стороны, надо как-то вытаскивать себя и из этой жопы…

Вообще, все жопы имеют какую-то космическую неразрывную связь. Они друг друга чувствуют во всех точках вселенной. Где бы вы ни находились, ваша жопа всегда примет сигнал, что какая-то другая жопа на Альфе Центавра по ней страдает. И начинается жопа на две планеты. И билеты на шаттл на уик-энд со скидками. Для жоп всех классов, бизнесов там или экономов. У последних в этом случае сразу две жопы или больше. К примеру, «жопа нет денег» и «жопа как бы не запалиться перед женой». А когда они вместе, то имеет место «жопа жопная». Обычно вместе с ней повышают аренду и увольняют с работы. И сразу кажется, что жопа повсеместно, даже там, где раньше росла голова.

На днях к нам переехала кошка Чуча с котятами. Говорит: «Жопа, ушла от Толяна. Не спрашивайте, не хочу об этом. Началось с того, что он мне цветы внезапно подарил. Потом работу вдруг полюбил — все на каких-то объектах, совещаниях. А потом с телефоном начал в туалет уходить и играть там на нем, якобы в тетрис, по полтора часа. И задумчивый донельзя сделался. Сидит и весь вечер в „магазин на диване“ с туманным взором пялится. Швабры, стало быть, разглядывает. На днях вообще обнаружила его поющим: „Сойти с ума от разлуки на час“ за мытьем посуды!.. Надоело, я себя не на помойке нашла! Нет, я к нему не вернусь. Господи, я так много любила… Дура!»

Кот Толян ободран, одноглаз и раскос. В общем, плохой мальчик и мечта любой куколки. Толян никогда не женится, никогда, и это понимают даже дождевые черви в саду. Все кошки в округе строчат ему гневные письма и закидывают эсэмэсками. В общем, Толян козел, черствое и тупое животное, и поэтому кошки объединяются в профсоюз, платят членские взносы, ездят в санаторий в соседнюю деревню и проходят программу реабилитации «Жизнь без Толяна», а на территории висят плакаты «Скажи Толяну нет», «Толян разрушает твою жизнь». И каждая, сидя под окном и роняя крупные слезы на вышитый мулине портрет Толяна, думает, что только она, лишь она одна любит, и только этим, одним лишь этим права.

Вчера кошка Чуча, бросив на нас котят, уехала с котом Якиным в Гагры.

— Фрося, — запальчиво оправдывалась Чуча в трубку, — Фрося, мы с Толяном не расстались ни в коей мере! Но, Фрось, я же должна отдохнуть!

Фрося от такой безысходности стала пропадать в Интернете, и скоро у нее появился виртуальный поклонник. Не то чтобы Фрося была неопытна в таких делах. Нет, в юности у нее был любовник, с которым она даже встречалась целых два года, пока не сообразила, что он — литературный персонаж.

— Фро, — так он ее называл, — Фро, вы любите Кафку?

Кафку Фро любила, особенно по утрам, и чтобы еще бутерброд из черного хлеба со сливочным маслицем, и чтобы непременно с какао.

Он буквально ворвался в ее тихий и нежный девичий мир, мощно перелайкивал все фотки, дерзко отписывался в комментах и трогательно слал фотки мышек редких пород и заграничных пакетов.

Он ей нравился, так нравился, что Фрося даже начала было в туалет ходить с телефоном. Сидя в лотке, на вопрос: «Где ты сейчас?», Фро небрежно отвечала: «Я сейчас в Ницце на конференции». А он ей писал в ответ: «Может, пересечемся в Каннах?» И она ему писала: «Я с мужем», по легенде так интереснее, «дай мне время, я не готова». И садилась на диету.

Так продолжалось довольно долго, пока однажды он не написал: «Фро, милая, я буквально не спал ночь, я не мог оторваться от твоей фотки. Может, займемся сексом?»

Фро сказала: «Посмотри мой статус, я замужем!» Все согласятся, что так заниматься сексом сложнее. Конечно, в эту ночь в своих мечтах она занималась с ним всем и даже успела выйти за него замуж, убив целых два часа только на свадьбу, и родить кучу прехорошеньких котят, таких же умных, как он, и красивых, как она.

Утром он ей написал: «Фро, прости мне мою вчерашнюю наглость. Не знаю, что на меня нашло. Надеюсь, мы останемся друзьями?»

— Как?! — возопила Фросина женская сущность. — Куда?!

И Фро незамедлительно капитулировала. Очень скоро выяснилось, что их отношения не выдерживают критики даже опытных в этих вопросах кошек. Он все чаще закатывал скандалы на тему: «Зачем я тебе нужен? ты меня все равно скачала из Интернета» и уезжал, хлопнув форточкой, в Гагры. Так продолжалось, пока не появился тот, кто был совершенно не похож на «того козла». Он дерзко перелайкивал все фотки и мощно отписывался в комментах. И, сидя с телефоном в туалете, Фрося снова чувствовала себя любимой женщиной.

Да, отношения вообще очень сложная штука. Особенно в современных реалиях. Довольно часто вообще невозможно понять, кто тебя любит и кто ненавидит, и не суть ли это одного и того же. Кошку Фросю заблокировала кошка Ева, кошку Еву заблокировал шпиц Мачо.

Фрося пишет шпицу в личку: «Эта кикимора сегодня у себя на стене назвала тебя грязной шавкой и говорит, что ты публикуешь не свои фотки».

Кот Толян пишет Фросе: «Как сама, крошка? клевые фотки! ты самая привлекательная киска во вселенной. Поехали в Гагры».

Чуча тут же публикует в открытом доступе фотки себя и кота Якина в Гаграх.

Толян аннигилируется и уезжает на родину — в запой.

И все до чертиков устали от взаимного унижения. Кошка Ева, сходившая таки к Антону на пробы, пользуясь своим беременным положением, ежедневно замачивает Фросю в сортире и гадит в ее горшок. Предложить Еве мандаринов, чего-нибудь солененького или, в конце концов, пойти понюхать рельсы Фросе не приходит в голову, потому что в нее Фрося вынуждена прятать еду. И Фрося, бродя по саду и заглядывая в самую суть своего страдания, осознает, что страдания не существует, а значит, у Фроси нет причин быть несчастной. Ева, как и все в этой жизни, преходяща и является для Фроси всего лишь дневным стационаром, а значит, обязательно наступит новый день нашей чудесной жизни. По-другому еще ни разу не было. Я проверяла.

. Борис «Борух» Мещеряков . ТИРАН

http://lib.rus.ec/i/94/386794/i_020.png

Заместитель командира корпуса генерал-майор Кузнецов почти ничего не боялся. Что там говорить об абстрактных ворогах вроде НАТО или Китая, когда даже сообщение о грядущей комиссии из штаба округа не заставляло дрогнуть черты его прекрасного лица передовика-тракториста из цветущего кубанского колхоза. Генерал прошел Афган и несколько более удаленных войн, где мы как бы и не воевали, имел боевые награды и, по слухам, был представлен к Герою, но из-за интриг в штабах Золотой Звезды не получил.

Но если вы, пропустив слово «почти», подумали, что генерал был вовсе бесстрашный, боюсь вас расстраивать, было это не совсем так. Генерал боялся жену, та — свою маму, а теща трепетала перед разожравшимся представителем кошачьего племени с многое объясняющей кличкой Принц. В сущности, жизнью генерала управлял беспородный котяра, узурпировавший власть в доме. Простой пример? Пожалуйста.

Генерал много печатал на машинке, писал учебники, методички для военных вузов, исследования различных моментов военной истории, наставления по разнообразным видам боевой подготовки, воспоминания, скорее всего, тоже писал — служил он давно, много где побывал и видел всякое, в том числе и возможное к опубликованию без грифа «Совершенно секретно». В общем, Кузнецов был в ладу с печатным словом. Так вот, когда кот, как свойственно котам, задремывал в каком-то месте просторной генеральской квартиры, к кузнецовскому кабинету на цыпочках прокрадывалась теща и звенящим шепотом сообщала, что Принц отдыхают-с, так не перестать ли зятю дубасить по клавишам. Зять, натренированный годами, мгновенно переставал, как будто ему отстрелили пальцы. Вот только что печатал, а вот — уже гробовая тишина. Кстати, говорили, что генерал бросил курить под влиянием обстоятельства, что у кота-самодержца выявилась непереносимость табачного дыма. Выбегать курить на лестницу при наличии в доме собственного кабинета Кузнецову казалось невыносимо унизительным, оказалось легче прекратить совсем. Кто любит, тот терпит. Генерал-майор Кузнецов любил жену, такое бывает и с генералами, а если человек кого любит, то многое он готов простить любимому и многое готов за это претерпеть. Обычное дело, да.

Тем временем теща чувствовала себя все хуже и хуже, характер у нее становился все ужасней и ужасней. С учетом этих обстоятельств кот занимал в жизни семейства все большее место, и генералу приходилось все туже и туже; обожествлению проклятого мешка с шерстью помешала только тещина скоропостижная кончина, а генерал испытал некоторое злорадное облегчение, которого, однако, внешне не показывал, как мы уже упоминали, генерал Кузнецов умел владеть собой. Жизнь, впрочем, облегчилась не сильно. Почитание кота перешло по наследству к генеральше, и служение приобрело некоторые истерические черты, как всегда когда сверхценная идея овладевает мозгом женщины в соку, а не увядшей старухи, не способной уж на вспышку и порыв, а лишь на катехизическое соблюдение обетов.

Ну ладно.

Течение жизни постепенно отдалило траур по усопшей и приблизило длинный генеральский отпуск. И тут в полный рост встал вопрос: что же делать с мохнатым предметом культа? Теща-то, ранее решавшая эту проблему с энтузиазмом, у нас того-сь… Кот ел только определенную еду в определенное время, гулял по балкону в определенные часы, оправлялся лишь на определенной свежести газетку на полу в ванной, и невозможно было даже подумать передать все эти запутанные ритуалы в руки кого-нибудь из соседей, большая часть которых — такова специфика военной жизни — генеральские подчиненные, кои постепенно, похохатывая на ушко друг другу, разнесут стыдное об укладе генеральской семьи на весь корпус и окрестности.

Генерал наморщил лоб, захватил в крестьянскую лапищу смоляной чуб и через три дня принял решение, равное наполеоновскому.

Гвардии младший сержант Сергей Ветлицын, личный генеральской «волги» и генеральского «УАЗа» водитель, возьмет на себя исполнение миссии поддержания существования кота семьи Кузнецовых на должном уровне, при сохранении в тайне леденящих душу подробностей избалованности и изнеженности некоторых представителей в остальном славного семейства кошачьих.

Что? Солдат? Вот этот в вонючих сапогах? Нашего Принца?!! С генеральшей сделалась истерика, она имитировала сердечный приступ и припадки, но генерал уперся и стал вдруг как каменный. Серега последит, ничего страшного, не реви, прекрати эти стоны. Такое тоже бывает. Любит человек, любит, терпит человек, терпит, а потом вдруг — р-раз! — и кончилось терпение, обрубило, хочу по моему веленью, вотпрямщас, и никаких.

Сложное дело — любовь. Генеральша, пометавшись и позаламывав руки, притихла и приняла свою судьбу.

Гвардии младший сержант Сергей Ветлицын по кличке Касим тоже принял свою судьбу. Небезропотно, но принял. Касимом Серега был прозван, кстати, не потому, что был невелик ростом, чуть раскос, смугл и ладен, как танцор из кавказского народного ансамбля, а потому, что происходил родом из городка Касимова в Рязанской области. Касим был неглуп, приветлив, исполнителен и ценил заботу любимого начальника. В огонь и в воду готов был за него, но сообщение, что на два летних месяца (у генералов были длинные отпуска) Сереге придется служить нянькой избалованному животному, младшего сержанта не обрадовало. Да, конечно, свободный выход в город, некоторая сумма, на расходы, но ведь Принц же ж! Наглая, избалованная сволочь! Серега животное знал не по рассказам очевидцев, с генеральшиным перед ним трепетом тоже был лично знаком, и предстоящие два месяца вполне оправданно казались Сереге движением по минному полю без маршрутной карты.

— Не подведи, брат, — рокотал генерал задушевным баритоном, — а я уж постараюсь, чтоб тебе в первой партии уволиться.

Слова были сказаны, и соломинка обещания ускоренного дембеля сломала многоопытную верблюжью спину. Серега улыбнулся своей кривоватой улыбкой абрека и сипло произнес:

— Не волнуйтесь, товарищ генерал.

Это прозвучало как клятва.

Серега получил двухчасовую лекцию по котовьему режиму содержания, рациону и повадкам, затем экзамен (верней — допрос) по пройденному материалу сравнимой продолжительности, краткие указания по хозяйству общего порядка (поливать цветы и не забывать закрывать входные двери — генеральша, если не брать во внимание помешательства на коте, была невредной бабой) и сопроводил генеральскую чету на желдорвокзал. Там генеральша еще минут пять порыдала у него на плече в безутешной тоске расставания с обожаемым зверюгой, в то время когда генерал сзади подмигивал и всем видом приказывал не дрейфить и вообще держаться молодцом. Предстоящий отпуск на родине без кота в зоне досягаемости привел его в веселое и даже озорное расположение духа.

Мало-помалу за заботами и тревогами спустился вечер, пора было кормить кота ужином, и Серега, заглянув в шпаргалку и прочтя «куриная печенка и двухпроцентное молоко», отправился на закупку провианта. От прозвучавшего в голове голоса генеральши «…на Мытном рынке покупай, ни в коем случае не на Сенном!» Серега отмахнулся, ерунда, откуда ему знать, какой там рынок. Ничто не предвещало беды, пишут в таких случаях в приключенческих романах.

Отварив печенку полторы минуты в крутом кипятке, Серега выловил ее шумовкой и положил остывать в кошачью вымытую и ошпаренную кипятком для пущей дезинфекции миску. Затем под струей горячей воды нагрел молоко в бутылке до температуры, как было строго уточнено генеральшей, «чуть выше комнатной», налил его в миску и позвал кота громким «кис-кис-кис». Серега готовился провести полчаса в безмятежном покое пустой темной квартиры, в особом уюте кухни с ходиками на стене, когда сидишь на табуретке в неярком свете лампочки под потолком, в движении воздуха от летнего ветерка из окна и при деликатном почавкивании существа кошачьего племени под ногами.

Не тут-то было.

Кот вошел в кухню, чеканя шаг, как генерал на совещание командного состава корпуса, затормозил на пороге и, плюхнувшись на задницу, вроде даже перестал дышать: обронив челюсть, он вылупил на Серегу сине-зеленые очи: «А это ты вообще кто, товарищ солдат?»

Серега слегка беспокоился, что кот не станет есть, но такой вот театр, цирк и балаган ему даже не мнился. Кот явно не узнавал его, Касима, виденного за последние полтора года раз триста или даже пятьсот. Издав возмущенный мяв, кот совершил поворот кругом (через левое плечо, военная косточка), даже не посмотрев в сторону еды, и так же решительно, как вошел, отправился в прихожую под комод, где, потоптавшись и покряхтев, затих.

Серега подождал, потом вышел в прихожую и несколько минут сладким, насколько возможно, голосом упрашивал кота вернуться и отведать что бог послал, но дело шло к отбою, а появляться на вечерней поверке личного состава — дело святое и пропустить никак невозможно. Серега огорченно вздохнул, что таким вот комом сложился блин первого общения с животным с глазу на глаз, постелил на полу в ванной газету из заботливо заготовленной стопки и отправился в расположение родной части. «Переживает, что хозяев нет дома, — примирительно подумал Серега, — не беда, ночью пожрет», — и отрубился. Солдатский сон в мирное время крепок и безмятежен.

На следующий день в «уазике» случился пробой не то прокладки, не то сальника, не то еще чего-то, не терпящее отлагательств, и Серега вспомнил про кота с некоторым опозданием, ближе уже к обеду, и, сообщив дежурному по штабу о цели выезда, помчался в пустую генеральскую квартиру. Миски стояли нетронутые, о существовании кота свидетельствовало только утробное ворчание в подкомодном полумраке.

Зная, что кот не ест несвежую еду, Серега смотался за сосисками и пятипроцентным творогом. Без особенной надежды — записанное время кошачьего обеда миновало — сварил пару сосисок и выложил во вновь отмытую и ошпаренную миску, а рядом расположил шарик творога, вроде как шарик мороженого. Залюбовавшись натюрмортом, непроизвольно сглотнул слюну. Поставил эту красоту на пол в кухне и, решив не нервировать зверя, отправился в гостиную посмотреть телевизор. Трофейный из Афгана «Панасоник» с диагональю девяносто сантиметров отвлек внимание сержанта на довольно продолжительное время, и, наконец вспомнив о делах службы, Серега поправил ремень, проверил вертикально приставленной к носу ладонью положение кокарды, остался доволен и отправился — да-да — в родную часть. День уже клонился к вечеру, нельзя ж совсем не появляться в расположении, да и засмеют, расскажи он бойцам о том, где целыми днями пропадает.

«Черт, — подумал дорогой, — газету-то не сменил… Да, небось, до завтра обойдется».

Есть ли нужда сообщать, что на следующий день сосиски оказались нетронуты, шарик творога заветрился и пожелтел как ногти курильщика, а главное: газета на полу в ванной не имела никаких видимых следов кошачьей жизнедеятельности. Это обеспокоило Серегу больше всего, но проклятый кот на зов не шел, отзываясь лишь недовольным бурчанием, и ничего не оставалось делать, как только покинуть его как есть до следующего дня.

Несколько дней Серега провел как на иголках. Котовья сухая во всех смыслах голодовка кого угодно обеспокоила бы, a Серега, как уже говорилось, был ответственным парнем, любил генерала и очень хотел на дембель. Ему никак не улыбалось по возвращении Кузнецовых с изобильных кубанских каникул показать им вместо живого кота холмик в зарослях сирени в палисаднике. И Серега решил действовать решительно.

Кот, конечно, зверь был здоровенный, особенно если сравнивать с невеликим Серегой, но ослабленный голодовкой и недосёром, и Серега надеялся заставить его жрать силой. «Затолкать супостату в пасть немного еды и залить сверху молоком, куда он денется, — думал Серега, решительно крутя баранку сквозь летний ливень, — заглотит, сволочь».

Борьба была краткой, но безрезультатной. Верней, окончилась ничьей. Серега в пасть коту затолкал немного овсянки и залил-таки молоком, а противник подрал острейшими когтями Сереге все руки и на лице оставил пару сочащихся царапин. И тут Серега не выдержал, дрогнул.

— Ну и ладно! Ну и подыхай, сука! — вскричал он тонким своим голосом, захлопнул дверь и сбежал по лестнице, дробно стуча сапогами. В тот же вечер с горя по накрывшемуся, похоже, раннему дембелю Серега напился с приятелем, рядовым Свиридом, картофельного белорусского самогону страшной крепости, а наутро распоряжением дежурного по штабу, пришедшего на подъем и увидевшего дрыхнущего беспробудно и всего в крови генеральского водилу, отправился на трое суток одиночного ареста. Все трое суток его мучило неослабевающее, возобновляющееся с каждой выпитой кружкой любой жидкости похмелье, и про кота он вспомнил, уже стоя перед воротами части, отбыв наказание и кое-как собравши себя в единое целое. Сфокусировав зрение и переждав приступ головокружения, Серега взял в сторожке парка ключ от вверенной техники.

Ой, как же не хотелось Касиму ехать на квартиру к генералу, как его крючило и корежило от мыслей, что именно должно предстать его взору пьяницы и раздолбая, не оправдавшего доверия, какие картины неизбывного горя генеральши вставали перед его внутренним взором! Но Серега все ж был человек ответственный и не лишенный доли присущей русским людям несгибаемости перед тяготами жизни, называемой иногда похуизмом, а иногда фатализмом.

Он ехал медленно, но неотвратимо приближался к кирпичному дому с, тополями по периметру.

Серега долго вертел ключ в замке, чутко принюхиваясь к возможному запаху разложения. Запах определенно был, но характер разложения был явно не связанный с прекращением жизни. Наоборот, жизнь за дверью открылась изумленному Серегиному взору бьющей ключом, если вы понимаете, о чем я. Весь пол прихожей был усеян ее проявлениями. Разного размера кучки и лужицы располагались в художественном беспорядке, оставляя лишь несомненную тропинку на кухню.

Миска сияла как новенькая, миска для питья вторила ей. Обе пустые, будто никакой еды в них никогда не бывало с момента отштамповки в цеху ширпотреба тамбовского завода «Сельхозтехника». И тут раздался ликующий кошачий вопль. Серега даже пригнулся, ожидая недоброго, но генеральский котище, блуждающей пулей проследовав по сложному фарватеру меж отходами жизнедеятельности, бросился Сереге в ноги и, нестерпимо воя, затерся о них обоими боками попеременно в неистовом приступе любви к Солдату-Освободителю, Подателю Еды и… того, что после еды. Ну, в общем, вы меня понимаете.

Серега машинально пошарил в хлебнице и бросил коту невиданной расцветки заплесневевшую хлебную корку, чудом сохранившуюся нетронутой в хозяйстве рачительной генеральши Кузнецовой. Зверь, оторвавшись на мгновение от лобызания Серегиных сапог, сглотал корку, что тебе удав, и вновь принялся покрывать сапоги гвардии Касима поцелуями восторга.

Затем был пир горой. Остатки овсянки почти недельной выдержки, подкисшее молоко и заветренный творог, начавшие зеленеть сосиски и остатки подозрительно попахивающей куриной печенки — все пошло в дело. Кот раздулся почти до предотпускных размеров и, сморенный внезапно свалившейся на него благодатью, отрубился прямо тут же, на кухонном полу, время от времени приоткрывая тревожно вспыхивающие зеленовато-желтым глаза, не скрылся ли куда Касим опять.

А полы в прихожей Серега отмыл с хлоркой, чего там, разве ж животное виновато?

Полтора месяца до окончания отпуска Серега с котом прожили душа в душу, стараясь не доставлять друг другу особых хлопот и оказывая друг другу незначительные, но такие важные знаки внимания, принятые меж друзьями.

— Сережа! — ликовала после генеральша. — Он все ест, ну просто все! Что вы такое с ним сделали, прямо не могу понять!

Серега умно не торопился посвящать генеральшу в детали произведенного им усовершенствования монархии, обходясь общими словами про доброе обращение, обильно пересыпанными псевдонародными певучими глупостями, которые очень кстати, когда надо б сказать что-то значительное, а здравый смысл велит не делать этого.

Генерал сдержал свое обещание, Касим уволился этой осенью самым первым, раньше даже командирского водителя Беса, моего земляка. На дембель Серега уходил в мундире, щедро разукрашенном по заимствованной у африканских туземцев моде, с негнущимися погонами, на каждом из которых сиял златом широкий продольный просвет. Что генерал Кузнецов сделал, чтоб добиться для Касима к дембелю старшинского звания в сжатые сроки, история умалчивает. Но сама широта жеста говорит о мощной благодарности одного мужчины другому. Мужчины, когда между ними есть дружеская нить, должны помогать друг другу чем могут, а иначе зачем и жить.

. Ева Дзень (Евгения Бершадская) . ДО И ПОСЛЕ СМЕРТИ

http://lib.rus.ec/i/94/386794/i_019.png

Вылезший из мусорного бака черный кот уверенной походкой пробежал по двору, запрыгнул на перила крыльца и, устроившись поудобнее, начал умываться. Тяжелая входная дверь отворилась, уборщица подперла ее ведром с грязной водой, а сама потащила к бакам тяжелые мешки с мусором. Кот проводил ее взглядом, спрыгнул с перил и вошел в распахнутую дверь. Пробежал по коридору до пищеблока, осторожно заглянул в дверной проем и принюхался. Из щели несло жареным луком и тушеной капустой. Кот чихнул, развернулся и посеменил к палатам. Просочился между створками, проскользнул мимо медсестринского поста и остановился возле открытой палаты.

На первой кровати возле входа лежала бледная женщина в платочке с розами, повязанном по-старушечьи, под подбородком. Она осторожно скосила глаза, стараясь не двигать головой, чтобы не вызвать новый приступ боли, и посмотрела на кота.

— Кис-кис-кис, — еле слышно прошелестел ее голос.

Из палаты пахло чистотой, дезинфицирующими средствами и копченой колбасой, спрятанной в одной из тумбочек. Под высоким потолком вокруг одинокой голой лампочки кругами летала жирная муха. Из пакета в прозрачную капсулу капельницы падали тяжелые капли раствора.

В палате было интересно.

Кот подошел к кровати и понюхал совсем новые, неношеные тапочки, аккуратно стоящие возле тумбочки. Запрыгнул на кровать, устроился на одеяле сверху. Боднул руку Марии широким лбом. Мария протянула руку и погладила кота. Ее рука двигалась, не останавливаясь, глаза были закрыты. Кот вытянул лапы и заурчал.

Послышались шаркающие шаги, и в палату, стуча палкой, вошла скрюченная старушка. Она заметила кота и сердито нахмурилась:

— Ох ты, господи, нечистая сила! Что это за зверь к тебе приблудился?

— А это, бабушка, смерть моя пришла, — сказала Мария. Ей нравилось дразнить соседку.

— Типун тебе на язык! — испугалась старушка. — Брысь!

Кот дернулся, но рука Марии удержала его.

— Не пугайте кота, баба Люба. Мне от него тепло.

Ночью Мария умерла. Тело обнаружила медсестра, которая всю ночь тенью скользила по палатам. Занавеску между кроватями задернули, и внутри что-то делали с телом. Несколько раз щелкал фотоаппарат, и вспышка быстрой молнией ярко освещала ширму изнутри. Баба Люба сидела на кровати, вытянув шею, и чутко прислушивалась к звукам.

Санитар легко переложил сверток с трупом на каталку и увез в морг, оставив за собой дверь открытой. Медсестра выкинула бесполезную капельницу в мусорное ведро, перестелила кровать и вышла из комнаты, забрав с собой штатив. Старушка с завистью посмотрела на пустую кровать, заправленную чистым бельем.

Почему Мария, почему не она, баба Люба? С каждым прожитым годом смерть переставала страшить и из отсроченного приговора превращалась в избавление. Соглашаться на операцию было ошибкой, в пожилом возрасте рак развивается медленно. А ведь не собиралась ложиться под нож, боялась. Не надо было поддаваться на уговоры молодого доктора. На консультации о возможности колостомы было сказано вскользь, и она пропустила эти слова мимо ушей. Уже потом старушка узнала, что у каждого хирурга есть книжечка проведенных операций, в которую ее лечащий врач вписал еще одну резекцию прямой кишки. После операции на боку вдруг появился кулечек с калоприемником, и туалетные заботы стали занимать непропорционально много места.

Больная быстро поправлялась, и доктор Виктор потерял к ней интерес. Теперь бабой Любой занимались медсестры — хлопотали вокруг, приклеивали к коже вокруг колостомы мешочки со сложной системой креплений и учили пользоваться всем этим оборудованием. Даже пустить газы стало непросто — пакетик под халатом вдруг надувался и стоял колом, и нужно было срочно бежать в туалет, отстегивать калоприемник и выпускать наружу вонючий внутренний воздух. Отправление естественных надобностей не подчинялось приказам сфинктера и превратилось в неприятный, непредсказуемый процесс. Жизнь больше не обещала ничего интересного, впереди ее ждала только длинная вереница мешочков кала. Баба Люба мечтала умереть.

В палату осторожно заглянул кот. Он сделал два шага и нерешительно остановился в проходе. Старушка очнулась, вздрогнула, шикнула на кота. Тот выскочил обратно в коридор. Баба Люба еще раз посмотрела на соседнюю пустую кровать, вздохнула. Потянулась к тумбочке, достала из чашки с водой розовые зубные протезы. Вытерла мокрую руку о халат, вставила ноги в разношенные тапки, с трудом поднявшись, оперлась на палку и поковыляла в уборную.

У каждого уважающего себя человека должно быть какое-нибудь увлечение — это развивает его как личность. Люди, у которых в жизни нет ничего, кроме семьи и работы, скучные, одномерные и плоские, как лист бумаги. Хобби — вот что по-настоящему характеризует человека. Доктор Виктор Беро увлекался фотографией. По выходным он выезжал в живописные места в поисках удачного кадра и никогда не расставался с фотоаппаратом Виктор больше любил процесс, чем результат, — ему нравилось охотиться за удачным ракурсом, меняя точку съемки. Каждый раз, когда фотоаппарат щелкал диафрагмой, вбирая в себя картинку, доктор задерживал дыхание и замирал в предвкушении чуда Беро считал себя фотохудожником.

Есть врачи, которые пишут книги, а он, Виктор, — врач, который фотографирует. Он тусовался на нескольких сайтах, где такие же фотографы-любители обсуждали свои и чужие фотографии, беспощадно критиковали друг друга за малейшие промахи и смешивали с грязью за вторичность. Беро чувствовал ему нужна оригинальная идея. Природа, кошки, дети — все это уже было. Нужно найти что-то такое, чтобы у его оппонентов отвалилась челюсть. Что-то такое, что никто из них не сможет украсть и повторить.

Как-то он дежурил в приемном покое, и «скорая» привезла молодого парня с огнестрельным ранением в живот. Парень умер на столе во время операции. Монитор выписывал прямую линию, анестезиолог отсоединил маску, медсестра суетилась, собирая инструменты. Беро предстояло выйти и поговорить с родственниками, которые выли и бушевали снаружи, возле дверей операционной. Он стоял у стола, собираясь с мыслями, и смотрел на труп. Сперва казалось, что человек на кровати спит, но с каждой секундой его лицо неуловимо менялось и становилось другим, все более нежилым, как опустевший и стремительно ветшающий без жильцов дом Виктор смотрел как завороженный и жалел только об одном что у него под рукой нет фотоаппарата. Ему хотелось поймать уходящие мгновения, зафиксировать жизнь, которая утекала из человеческой плоти, и она на глазах неуловимо менялась — деревенело лицо, западали глаза, расслаблялась нижняя челюсть. Через пять минут вид тела, лежащего на кровати, не оставлял ни малейшего сомнения — это был труп.

Виктор вышел к родственникам, сказал все необходимые слова. Он торопился — в его отделении собирался отдать богу душу одинокий старик, и Беро спешил зафиксировать его смерть. Ему пришлось просидеть у постели больного до глубокой ночи. Фотографии получились пронзительными. После публикации снимков к нему обратился директор крупной галереи в соседнем городе, потрясенный новизной и глубиной идеи, с предложением организовать фотовыставку «До и после смерти». Это был успех.

Сроки поджимали, а снимков все еще было слишком мало. Чтобы получить согласие на фотосъемку, без которого фотографии не могли быть опубликованы, нужно было наладить контакт с пациентом, влезть к нему в душу, почувствовать его изнутри. Виктор был хорошим психологом. Иногда, поговорив с умирающим и почувствовав его звериный, животный ужас перед надвигающимся небытием, врач даже не заговаривал о посмертной фотосессии. Но никто из тех, у кого доктор Беро решался попросить разрешение на съемку, ему не отказывал.

Виктору удалось поймать еще несколько удачных кадров, но сделанных фотографий было недостаточно, чтобы заполнить стены галереи. Он буквально поселился в больнице, часто допоздна задерживался после работы, дежурил дополнительные смены и охотно брал на себя всех тяжелых безнадежных больных. Рвение молодого доктора не осталось незамеченным — главный врач поглядывал на него с уважением, написал ему отличную характеристику и даже подумывал продвинуть Беро в заместители.

Однажды утром он стоял у постели лежавшей в забытьи старухи, которую привезли родственники посреди ночи. Она уже несколько раз госпитализировалась и выписывалась, но на этот раз шансов не было, и ее подключили к капельнице с морфием, который снимал боль и укрывал сознание плотной пеленой сна. Виктор помнил ее интеллигентной, немного чопорной пожилой женщиной. У него в фотоаппарате хранилось несколько свежих снимков Берты: старомодная прическа из тщательно уложенных короной волос и подкрашенные слишком яркой помадой губы. Но измученное болью существо, скрючившееся перед ним на кровати, совсем не походило на свои недавние фотографии.

Поднимавшееся солнце золотило белую простыню и подсвечивало мягким рассеянным светом осунувшееся лицо на подушке. Лучше всего фотографии получаются на восходе и на закате, в это время можно поймать самый удачный свет. Беро смотрел на неподвижное тело отстраненным глазом фотографа и мысленно выстраивал кадр. Которого он не сделает. Ей осталось жить всего несколько часов, но Виктору нужно было уходить — он находился в больнице слишком долго и не мог больше здесь оставаться.

Откинутая занавеска зашелестела, и в узком пространстве между окном и кроватью появилась медсестра новой утренней смены. Неслышно ступая, она подошла к изголовью кровати, перегородив собой солнце, и в палате сразу стало темнее. Поправила подушку и надела на больную тонкий провод кислородных очков. Проверила уровень мочи в катетере и записала его в медицинскую карту, висящую на широком металлическом листе в ногах кровати. В неторопливых движениях девушки было что-то, внушающее уверенность и покой.

Виктор стоял, засунув руки в карманы помятого белого халата, и, расставив ноги, с любопытством смотрел на медсестру. Взъерошенный, с красными от недосыпа глазами, он был похож на растрепанного воробья.

Закончив свои манипуляции, девушка вопросительно посмотрела на Беро и слегка покраснела. На вид лет тридцать, серые волосы стянуты на затылке аптечной резинкой. Острый нос и мелкие черты лица делали медсестру похожей на мышку.

— Сколько ей осталось? — спросила она, кивнув на кровать.

— Немного. Несколько часов. До обеда не доживет.

— Я буду здесь, — сказала она негромко.

В голове Виктора лихорадочно неслись мысли: он перебирал варианты, но не находил другого выхода. Ему нужно было попросить эту медсестру об услуге — сфотографировать Берту сразу после смерти. Но он не знал, как подступиться с этой просьбой.

— Как тебя зовут? — спросил он.

— Люся.

Что-то происходило между ними здесь, в этой комнате, и Люся медлила, хотя ей давно пора было уходить. Раньше она никогда не обращала внимания на доктора Беро, но сейчас она вдруг увидела его как впервые. Она чувствовала его интерес к себе и напряжение, разливавшееся в воздухе. Сейчас он попросит ее о чем-нибудь — о чем-нибудь нейтральном, постороннем, как бы невзначай, так, чтобы не проявить слишком явно свой интерес к ней, чтобы не спугнуть, чтобы она ни о чем не догадалась, но она конечно же догадается. Это была игра, и Люся хорошо знала ее правила. Она ждала.

Снаружи, с каменного подоконника за окном, за ними, не отрываясь, следил черный кот.

В больнице время шло по-другому. Пустые одинаковые дни тянулись медленно, и единственным развлечением бабы Любы было наблюдать за непрерывным круговоротом медицинского персонала, который мельтешил, неутомимо вращая шестеренки больничной жизни и подчиняясь каким-то своим, внутренним правилам. Просыпалась она всегда затемно и долго лежала, глядя в потолок и прислушиваясь к тихим шорохам на дежурном посту.

В шесть утра начинался медсестринский обход — медсестры выкатывали тележку с историями болезни в коридор и обходили палаты, измеряя давление, пульс и температуру и вписывая их в медицинские карты. В семь утра медсестры менялись и передавали смену, шумной толпой проходя палаты и скороговоркой отмечая диагнозы, назначения и изменения в самочувствии больных. В восемь утра дежурный врач проводил малый докторский обход, возглавляя небольшую степенную кучку стажеров, интернов и докторов. В полдевятого подавали завтрак — санитарка выкатывала в коридор тележку и толкала ее по коридору, разнося по комнатам подносы с едой. Утренняя смена медсестер разбегалась по палатам, раздавая лекарства, снова собиралась на сестринском посту и выходила оттуда уже после завтрака — купать, переворачивать и высаживать в кресла тяжелых лежачих больных, менять постели, ставить капельницы и опорожнять катетеры. Параллельно с ними по палатам проходил большой докторский обход, и заведующий отделением профессор Попсуйшапка экзаменовал своих врачей, устраивая у каждой второй койки небольшой консилиум.

Сразу после госпитализации профессор попытался использовать только что прооперированную старушку в качестве живого наглядного пособия, как он делал почти со всеми пациентами отделения, — рисовал на животе круги, придирчиво расспрашивая свою свиту, в каких случаях делается вывод кишки на правый или на левый бок и какие патологии этому сопутствуют. Баба Люба, раскрыв рот, внимательно слушала, как над ее головой врачи перебрасываются медицинскими терминами, смотрела с ужасом, как ее лечащий врач, краснея, отбивается от атак профессора, и из всего разговора поняла только одно — что плохи ее дела, и вдруг, перебивая всех, завыла-запричитала высоким визгливым голосом. Поднялся переполох, бабу Любу успокоили, но с тех пор у кровати впечатлительной старушки доктора больше не задерживались.

— Доброго времени суток! — звонко поздоровалась медсестра Карина, закатывая в палату тележку с лекарствами. Девушка подцепила это выражение в Интернете, оно казалось ей продвинутым, современным и универсальным приветствием.

— Доброго времени с утками, — проворчала сквозь зубы баба Люба, подставляя горсть и подозрительно пересчитывая таблетки. — От давления, от сердца… Стой! А эта пилюля от чего?

— Вам отменили антибиотики внутривенно, — объяснила Карина. — Это то же самое лекарство, но в таблетках.

— Совсем с ума посходили, — неодобрительно прокомментировала назначение врача баба Люба, но возражать не стала и приняла новую таблетку в семью.

Прием таблеток старушка растянула минут на десять. Она вкладывала лекарство глубоко в рот, на корень языка, запивала каждую двумя глотками воды из маленькой бутылочки и сосредоточенно сглатывала, стараясь ощутить проход капсулы по пищеводу в желудок. Покончив с лечением, она попыталась было выйти в коридор, но увидела в проходе уборщицу с пустым ведром и тут же юркнула обратно за дверь. Пришлось долго караулить, стоя за дверью, прежде чем кто-нибудь пройдет по коридору и дорога станет безопасной. Когда к невидимой черте направилась полная женщина с тяжелыми сумками — баба Люба дернулась, чтобы остановить и предупредить ее, но передумала. Она не любила толстых.

До начала обхода оставалось примерно полчаса. Баба Люба обычно проводила это время, прохаживаясь по длинному больничному коридору и с любопытством заглядывая в распахнутые двери палат. Возле одиннадцатой палаты она остановилась, остолбенев и с ужасом глядя на первую кровать у двери, на которой лежал ее кровный враг, старик Григорий, подсоединенный к дыхательному аппарату.

Когда баба Люба увидела его впервые, Гришка бился в кровати, привязанный за руки и ноги к железным поручням. Старика только что прооперировали, нервная система не выдержала долгого наркоза, и у Григория помутился разум. Послеоперационный психоз — дело обратимое, поэтому психиатра врачи вызывать не спешили — это осложнение нередко случалось с пожилыми людьми, и те порой после наркоза ненадолго впадали в детство. Пациента зафиксировали и вызвали из другого города сына, которого строгий старик не пожелал беспокоить и даже не предупредил о планируемой операции.

Григорий рвался из пут, сотрясая кровать, громко кричал: «Хлеба! Фашисты! Хлеба!» и извивался всем телом, пытаясь дотянуться до сгиба локтя второй рукой и выдрать капельницу из вены.

Баба Люба прониклась страданиями голодного старика и упрекнула равнодушную санитарку, собиравшую подносы по палатам:

— Как вам не стыдно, бесчувственные! Человек к кровати привязан, поесть не может! Даже хлеба не дали!

— У каждого своя диета, — огрызнулась санитарка. — Не положено ему пока кушать. Идите, бабуля, в свою палату, не вмешивайтесь!

Баба Люба с осуждением посмотрела на ленивую санитарку — одни отговорки на языке, а человек в больнице, посреди людей, от голода пухнет! Сходила в свою комнату, достала из тумбочки припрятанный от завтрака ломтик белого хлеба. Смело зашла в мужскую палату, подошла к затихшему старику, отломила кусочек мякиша из середины краюшки и положила в жадный рот:

— Кушай, голубчик!

Голубчик попробовал хлеб на вкус и недовольно скривился.

«Как все-таки хорошо делать добро! — подумала довольная баба Люба, чувствуя себя матерью Терезой. — Может, развязать его?»

Гришка еще раз пожевал хлеб и метко выплюнул размокший комочек прямо в лицо зазевавшейся старушке. Та, ахнув, пулей вылетела из палаты под смех санитарки и крики Григория:

— Хлеба! Черного! Черного хлеба! Хлеба!

С того дня Гришка Мостовой стал бабе Любе заклятым врагом.

Вскоре Григорий пришел в себя, его отвязали от кровати, и старик несколько раз выбирался на прогулки во двор, где жадно смолил сигарету, тяжело опираясь на руку такого же высокого и сутулого сына. Баба Люба во двор не выходила опасаясь простуды. Встречая Григория в коридоре на инвалидной коляске, старушка с опаской обходила его по широкой дуге, косилась на кота, сидящего у старика на коленях, на вежливые кивки не отвечала презрительно отворачиваясь в сторону, а когда они расходились, показывала Гришке в спину фиги. Своих первых послеоперационных дней Григорий не помнил и очень удивлялся неприязненному отношению к себе незнакомой старушки из палаты напротив.

А сейчас он безжизненно лежал на кровати на электрической грелке-простыне во всю длину тела, подключенный к дыхательному аппарату, капельнице и сердечному монитору, и умирал. Невзрачная медсестра с жидким хвостиком серых волос крутилась в палате, а под кроватью, затаившись, сидел черный кот.

Для медсестры Люси наступили счастливые дни. Доктор Беро отдал ей свой старый пленочный фотоаппарат, за который когда-то выложил кучу денег, и научил им пользоваться. Хотя аппарат этот морально устарел, Виктор не спешил с ним расставаться из-за высокого качества снимков. Люся с азартом неофита постигала законы нового ремесла и заваливала своего учителя всевозможными вопросами, готовясь к каждой встрече, как к уроку. Ей хотелось знать все. Виктор отдал ей несколько книг по фотографированию, которые сам так и не дочитал, и она проштудировала эти учебники от корки до корки. Подкарауливая своего кумира в ординаторской, Люся показывала свежие снимки и заводила разговор об экспозиции и балансе белого, а Виктор скучал. Он считал излишним углубляться в технику, в фотографии его прежде всего интересовал сюжет. Беро льстило внимание медсестры, но настораживало ее чересчур сильное рвение — избыточное, как он считал. Ученица не должна превосходить учителя, медсестре следует понимать, что в его проекте она всего лишь инструмент для фиксации объектов, приложение к фотоаппарату. Снимки, которые Люся приносила на его суд, он небрежно просматривал и находил в них множество недостатков. И только посмертные фотографии скончавшихся пациентов неизменно получали горячее одобрение Виктора.

К следующему утру все было кончено. Гришкина палата опустела, и даже кот куда-то исчез. Остановившись в дверях, баба Люба рассматривала нетронутую белизну безукоризненно заправленной кровати. Теперь, когда ей не с кем было враждовать и некого ненавидеть, она чувствовала себя брошенной и осиротевшей. Григорий Мостовой покинул этот мир, избавившись от изношенного тела, а она, баба Люба, осталась. Когда же наконец придет и ее черед? Как же она устала доживать и ждать смерти…

Тяжело ступая, баба Люба поковыляла прочь, погруженная в свои мысли. Она не заметила, как мешочек на боку надулся, отклеился и подмок, обнаружила аварию только по зловонному запаху, и ей снова пришлось просить помощи у медсестер. Карина охотно отозвалась на ее просьбу. Отослала пациентку в комнату, а сама мигом приготовила поднос со всем необходимым, и пока баба Люба брела, постукивая палкой, медсестра уже ждала ее в дверях палаты, слегка покачиваясь в такт неслышной музыке из маленькой кнопки наушника в розовом ушке.

Старуха неодобрительно посмотрела на танцующую девушку и одернула ее:

— Чего ты дергаешься? Ты же на работе!

Карина вспыхнула и вытащила наушник. Сделала все быстро и молча вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. Баба Люба легла на кровать, сложив руки на животе, и уставилась в потолок.

Несмотря на усилия медсестры Люси, ее отношения с доктором не развивались. Она надеялась, что общее дело сблизит их, но этого почему-то не происходило. Ей казалось, что стоит еще немного постараться, и охота увенчается успехом, он заметит, разглядит прекрасную душу за невзрачной телесной оболочкой и полюбит ее. Но что-то не складывалось, прощелкивало, и Виктор Беро ускользал из ее сетей, как проворная щука. Сама же Люся влюбилась по уши. Она думала о Викторе все время, сосредоточенно и непрерывно, как будто вероятность их совместного будущего повышалась, подпитываясь энергией ее мыслей. Вспоминала случайные прикосновения его теплого плеча, когда они по очереди заглядывали в окошко стоящего на штативе фотоаппарата. Его сияющие глаза, его радость и оживление при виде новых фотографий. Они вместе изучали негативы на белом матовом экране с подсветкой, предназначенном для просмотра рентгеновских снимков, и Люся видела, как с каждым неудачным кадром его лицо скучнело. И только портреты мертвых людей неизменно ей удавались. Виктор вглядывался в их лица в счастливом восторге, потом поднимал на нее влюбленные глаза, и ей хотелось, чтобы это мгновение длилось и длилось, и повторялось еще и еще.

Старушка сидела на стуле у своей палаты и рассматривала черного кота, кравшегося вдоль выкрашенной тусклой зеленой краской стенки. Животным не место в больнице, но этого кота, казалось, никто из персонала не замечал А бабе Любе он то и дело попадался на глаза. Она вспомнила, как впервые увидела кота, черным пятном лежащего на соседней кровати, и в ее ушах зазвучал негромкий, хрипловатый голос Марии:

— Смерть моя пришла…

Баба Люба вздрогнула.

Она вдруг вспомнила, как быстро и неожиданно сгорел Григорий Мостовой, совсем еще крепкий мужчина. После операции Гришка уверенно шел на поправку, но почему-то слег и умер, как только кот стал вертеться вокруг него. Разве две смерти подряд могут быть простым совпадением? Да этот кот настоящий убийца!

Словно подслушав ее мысли, кот остановился, посмотрел ей прямо в глаза и зевнул, разинув кроваво-красную пасть.

— Мама! Смотри, кошка! — раздался звонкий детский голос.

Старушка и кот посмотрели направо. Возле кабинета заведующего на инвалидной коляске сидел худенький бледный мальчик. Он позвал кота:

— Кис-кис-кис!

Кот двинул ушами и побежал навстречу следующей жертве.

У Люси начались неприятности. Постоянные обмены сменами, которые она затевала, пытаясь подгадать свое присутствие к кончине очередного потенциального покойника, привлекли внимание старшей медсестры, и та сделала Люсе выговор. Об истинной причине обменов никто не знал: Люся каждый раз придумывала новую правдоподобную причину, но их количество в какой-то момент превзошло среднестатистическое и стало подозрительным. Старшая предположила наличие у Люси женатого любовника и попыталась вызвать ее на откровенный разговор, но девушка все отрицала. Хотя женатый любовник мог бы стать прекрасным алиби и полностью оправдать странное поведение в глазах старшей медсестры, питавшей слабость к адюльтерам и готовой все понять и простить в обмен на душещипательную любовную историю, Люся не могла себе этого позволить — она опасалась, что возможные слухи о ее распущенности дойдут до Виктора.

Она подкатила к одиннадцатой палате тележку с лекарствами и открыла дверь. Черный кот, лежавший на одеяле, метнулся в сторону, и Люся краем глаза уловила движение темной тени, но ее внимание отвлекла сухонькая старушка с клюкой, перехватившая ее у входа.

— Миленькая, скажи, что с Григорием?

Вкрадчивый тон не обманул девушку. Люся хорошо помнила эту вздорную пациентку со стомой из палаты напротив, которая непрерывно ворчала на персонал, ссорилась со всеми подряд и все время совала нос не в свои дела.

Она строго спросила старуху:

— Кем вы ему приходитесь?

Баба Люба замялась.

— Знакомый он мой, — немного подумала и добавила: — Приятель…

— Мы даем информацию о состоянии больных только прямым родственникам, — отрезала Люся. Она не собиралась подкармливать любопытство скучающей сплетницы и давать ей повод позлорадствовать. Ах, если бы она могла ответить так своей начальнице! «Я делюсь информацией о своей личной жизни только с близкими мне людьми! Все, что происходит со мной за стенами больницы, вас не касается!».

В тишине палаты сухой щелчок захлопнувшейся двери прозвучал неожиданно сильно, и Люся вздрогнула. Здесь, возле койки больного, Люсина решимость ослабла, и она стояла, глядя на грудную клетку пациента, которая размеренно поднималась и опускалась с едва слышным шорохом на матовые гофрированные трубки, тянущиеся к маленькому прибору искусственной вентиляции на тумбочке у кровати. Тихо попискивал монитор, рисуя на черном фоне зеленые графики комплексов сердечной активности. Дни старика были сочтены — от внутрибольничной инфекции он подхватил двухстороннюю пневмонию с осложнениями и мог умереть в любую минуту, но никто точно не мог сказать, сколько он еще протянет.

Вчера пациента интубировали, и Люся уже поменяла дневную смену на вечернюю, пытаясь подгадать свое дежурство к моменту его смерти. Но часы ее дежурства истекали, и медсестра, как коршун, в полной готовности кружила вокруг умирающего, а долгожданная агония все не наступала И Люся решилась немного ускорить неизбежное, избавив старика от ненужных мучений.

Она закрыла за собой дверь на защелку, достала из нижнего ящика тележки сумку с фотографическим оборудованием, развернула треногу и установила фотоаппарат на штатив прямо напротив кровати. Выдернула вилку прибора искусственного дыхания из розетки и замерла, глядя в окно поверх голых черных деревьев в серое низкое небо. За каждым ее движением пристальным недобрым взглядом наблюдал забившийся под соседнюю пустую кровать кот.

Подростков обычно госпитализировали в детское хирургическое отделение, но в детском мест не было, состояние мальчика было тяжелое, и профессор Попсуйшапка распорядился временно положить десятилетнего Артура во взрослое отделение. Дома оставались еще двое младших детей, и мать с отцом дежурили возле кровати сына по очереди, каждый по нескольку дней. Болезнь настигла Артура внезапно и не успела наложить на его характер заметного отпечатка. Артур оставался обычным мальчишкой, подвижным и шаловливым, и лежать в кровати целыми днями ему было непривычно и тяжело. Развлечений в больнице было немного, читать Артур не любил, и ему оставалось только смотреть специально купленный родителями для больницы маленький телевизор да играть с котом.

К обеду первого дня кот играл с бумажным бантиком на веревочке и по команде приносил мальчику брошенную на пол деревянную палочку. Артур назвал кота Паровозом. Во время обхода Паровоз прятался под одеялом, а в остальное время персонал старательно не замечал шум, крики: «Паровоз! Ко мне! Апорт!» и заливистый хохот, раздающийся из палаты. Дружба мальчика с котом очень не нравилась бабе Любе, и она попыталась поделиться подозрениями с родителями Артура, рассказав им про две предыдущие жертвы Паровоза, но если мать мальчика хотя бы выслушала бабку, пряча смешинки в глазах, и вежливо поблагодарила, то отец Артура расхохотался ей в лицо.

Баба Люба смертельно обиделась и в очередной раз пообещала себе не вмешиваться в чужие дела.

Шел чемпионат мира по футболу, и после отбоя отец Артура вынес телевизор из палаты в столовую, где на звуки матча со всех палат собрались немногочисленные ходячие больные. Тихий, но отчетливый рев трибун и взволнованный речитатив комментатора заполнили гулкую тишину больничного коридора.

Новая соседка по палате, тучная и одышливая толстуха, жаловалась на духоту и оставляла дверь комнаты открытой, и баба Люба, которая обычно сразу засыпала, едва положив голову на подушку, не могла заснуть от шума и ворочалась с боку на бок, вздрагивая от радостных вскриков болельщиков. Подождав, пока толстуха задремала, баба Люба закрыла дверь, но внезапные рулады храпа с соседней койки вперемешку с пофыркиванием и стонами мешали старухе погрузиться в дрему. Казалось, на кровати рядом лежит кит, вытащенный из моря на сушу и брошенный умирать, и его бесформенная туша то замирала в оцепенении, покорившись судьбе, то всхлипывала и оглашала пространство горестными предсмертными хрипами. Помучившись какое-то время в обществе умирающего животного, баба Люба побрела к медсестрам и попросила снотворное. Неприветливая медсестра выдала ей таблетку и стакан воды, и старуха, приняв пилюлю, осталась сидеть на скамейке возле дежурного поста, ожидая, пока лекарство подействует. Возвращаться в палату ей не хотелось.

Она почувствовала, как что-то притронулось к ее ноге, наклонилась и увидела под стулом кота. Тот еще раз потерся об ее ногу. Баба Люба опустила руку и осторожно прикоснулась к черной лоснящейся шерсти. Это оказалось неожиданно приятно. Кот сделал круг, еще раз обойдя вокруг ножки стула, мяукнул и потрусил к своей палате.

«Дура я старая», — подумала баба Люба и поплелась к себе.

В обязанности ночной смены входило пройтись по всем историям болезни, проверить назначения врача, вставить в папки чистые листы для новых записей и подготовить тележки с чистым бельем для утренней смены, не считая обычных, рутинных процедур по измерению температуры и давления и ночной раздачи лекарств. Иногда это занимало всю ночь. В протокол подготовки к завтрашней операции входили капельницы с антибиотиком в шесть вечера, в двенадцать ночи и в шесть утра, и Люся чертыхнулась, обнаружив, что стрелка часов подбирается к часу.

Привычным движением она вскрыла пакет с физиологическим раствором, распечатала одноразовый шприц и ловко разломила ампулу с антибиотиком, обвернув ее упаковкой от шприца, чтобы не порезать руку. Отобрала из пакета немного жидкости, впрыснула ее в ампулу и тут же втянула получившуюся смесь обратно в цилиндр, слегка потянув за поршень. Вколола иголку в резиновую трубку и ввела лекарство в пакет с физиологическим раствором. Размашисто написала на бумажной наклейке название антибиотика и фамилию больного, пришлепнула бумажку к пакету, бросив его на зеленый пластиковый поднос для раздачи лекарств, и побежала к больному. Дверь за ней, долго проскрипев, захлопнулась.

После ярких ламп на медсестринском посту в палате было слишком темно, и тусклый свет аварийного освещения, казалось, не рассеивал, а подчеркивал и сгущал тьму. Люся подождала, пока глаза не привыкли, и двинулась к кровати. Мальчик спал, лежа на боку и обнимая двумя руками небольшую меховую игрушку. Люся наклонилась к нему и провела рукой по сгибу локтя, нащупывая венозный катетер, чтобы подсоединить капельницу, и вдруг неподвижно лежавшая игрушка развернулась и взведенной пружиной бросилась с подушки прямо ей в лицо, метя в глаза острыми когтями.

Непривычная к снотворным старуха после таблетки проспала все утро почти до обеда. Она не слышала ни истошного крика раненой медсестры, которая выскочила в коридор, держась за залитое кровью лицо, ни развернувшейся вокруг нее суматохи, пропустила прибытие наряда полицейских, вызванных кем-то из больных, отправку пострадавшей на «скорой» в глазную больницу и вызов подменной медсестры, не видела ночного визита начальства, не заметила пересменку, не проснулась, когда ей мерили давление, и очнулась только к большому докторскому обходу, который обычно проходил около одиннадцати часов. К этому времени жизнь стационара онкологической хирургии, всплеснувшись, вернулась в привычные берега и текла обычным чередом.

Утром Артура отвезли на операцию, после которой он несколько дней должен был провести в реанимации и вернуться оттуда уже в детское отделение. Родители мальчика тепло попрощались с персоналом, оставив в ординаторской большой кремовый торт, а пострадавшей медсестре передали с посыльным цветы и шоколадку.

Проходя мимо медсестринского поста, баба Люба услышала, как взволнованная медсестричка болтала по телефону.

— Да, сегодня ночью!.. Бешеный он, точно тебе говорю. А кот подождал удобного момента, да как прыгнет, как вцепится прямо в лицо, как зарычит!.. Реки крови, представляешь! Шею, наверное, перегрыз или сонную артерию. Ужас что делается-то! Я теперь в ночную смену выходить боюсь, мне теперь везде черные коты мерещатся!

Опешив, баба Люба с ужасом смотрела на чистую кровать в опустевшей палате, на которой еще вчера худенький жизнерадостный мальчик играл с котом. Из подслушанного разговора ей стало ясно, что ночью тут произошло что-то страшное, и старуха корила себя, что была недостаточно убедительна и не смогла предупредить родителей мальчика. А ведь ребенок-то не виноват, что родители у него идиоты! Бедный Артурчик, бедная невинная загубленная душа…

Баба Люба смахнула слезу и решительно двинулась обратно в свою палату. В ее голове зрел план.

Жертве нападения неизвестного животного, предположительно бродячего кота, пришлось провести в офтальмологической больнице почти неделю. Глубокие царапины от когтей гноились, поврежденный глаз после операции промывали трижды в день. Люсе вкололи прививку от столбняка и вакцину от бешенства. Но девушка не чувствовала ран, она была счастлива — Виктор Беро прислал ей в больницу цветы и шоколадку, и Люся зарывалась лицом в розы, пила их аромат и мечтала. Она восхищалась деликатностью своего возлюбленного, который не спешил навещать больную, дав ей время оправиться и привести себя в порядок. И правда — в первые дни Люсе было страшно смотреть на себя в зеркало, но с каждым днем ее состояние стремительно улучшалось. На поврежденном глазу она носила маленькую черную повязку, и это придавало ее облику законченность и изысканный шарм, как будто ее простенькому лицу не хватало именно этой жирной точки, чтобы спасти и вознести его.

Фотоаппарат Виктора остался в шкафчике, и Люся заскочила в больницу, чтобы забрать пленку и отнести ее в проявку. Она и страшилась, и искала встречи с доктором — пришло время для решительного объяснения.

Ее появление в ординаторской заставило две фигуры в белом отпрянуть друг от друга. Цепким женским взглядом Люся окинула покрасневшего Виктора, смутившуюся Карину, новенький сверкающий фотоаппарат, стоящий на столе перед ними, припухшие губы, размазанную помаду, счастливые глаза, и сразу все поняла. Она извинилась и вышла. Шла, не разбирая дороги, и повязка на глазу намокала изнутри от слез. Длинная лента пленки, освобожденная от защитной капсулы, вобрала в себя яркие лучи холодного солнца, стеревшие с нее улики, и полетела в урну возле автобусной остановки. Виктор никогда не узнал, каких кадров лишился. Ненужный фотоаппарат, соучастник ее недавнего преступления, Люся отправила доктору по почте на домашний адрес В больницу она не вернулась.

Из больницы домой баба Люба отправилась на такси, и всю дорогу, сидя на заднем сиденье, двумя руками обнимала пухлую сумку. Сумка вспучивалась боками и ворчала низким грозным голосом. Старуха накрошила в блюдце припасенную с обеда котлету, открыла молнию и попятилась. Из сумки показалась голова. Осмотревшись, кот одним прыжком выскочил наружу, встряхнулся, как собака, и пробежался по периметру комнаты. Баба Люба сидела на стуле не дыша. Кот обнюхал ее тапочки, замешкался. Обошел вокруг ножки стула и осторожно прислонился к ноге.

«Признал!» — с облегчением подумала старуха.

На ужин баба Люба сварила овсянку на воде. Паровоз фыркал, но ел.

Старуха расстелила постель, забралась под одеяло, позвала кота. Тот деликатно устроился сбоку, на краешке дивана.

Спать с животными негигиенично, но баба Люба решила действовать наверняка. Все остальные спали вместе с котом, и она тоже будет.

Баба Люба прижала Паровоза к груди, закрыла глаза и приготовилась к смерти.

. Тинатин Мжаванадзе . ТИШИНА ТРЕХЦВЕТНОГО КОТА

http://lib.rus.ec/i/94/386794/i_018.png

Звук шел чистый, первобытный и хрусткий, каждая его хрустальная капелька ложилась на ухо отдельно и не смешивалась с соседними, и вместе они создавали прозрачную сеть лесного утра с едва заметными радужными переливами.

Ловец по обыкновению дышал в четверть легкого, сидел не шевелясь, и только коричневым ногтем время от времени двигал рычажок микшера на ему одному ощутимую колоссальную микродолю миллиметра.

К нему привыкли птицы, видевшие его почти каждый день в течение месяца. Сюда редко кто заходил из людей, место было неудобное для пикников — колючий лес, каменистый пригорок и обрыв к реке, а над ним — косые сосны с обнаженными корнями, и каждая клеточка леса дышала тут как ей вздумается, как ее к тому определил Господь: шуршало, потрескивало, ровно журчало, взмахом шелестело и утробно покрякивало.

Ловец слышал все, что происходило, отдельной дорожкой: ему не хватило бы одних только пташек, перекрикивающихся с ветки на ветку. Ему нужно было слышать, как снизу доносился ровный треск растущих грибов и снующих мурашек, клацанье паучьих ножек-спиц и бульк упавшего на воду сухого листа. Лес жил своей жизнью, и человек благодарно записывал гул этой жизни на свой аппарат, ничего не исправляя.

Часов через пять он пошевелился, с удивлением понял, что все тело затекло и не слушается, однако все так же тихо и почти незаметно собрал свои приборы, запаковал в сумки, в миллион карманов, и, еле слышно ступая, сгорбленный и скрюченный, пошел прочь из своей кладовки, нет — пещеры сокровищ.

Постепенно кровь разгонялась, тело приобретало подвижность, спина выпрямлялась, но лицо не теряло сосредоточенности.

По лицу его можно было подумать, что он кого-то милосердно ограбил и вернул документы, однако все же ограбил, и это пугающее выражение — отстраненное, не желающее быть правильно понятым, притягивало к себе взгляды попутчиков.

Добыча в этот раз была знатная — ни одна помарочка не испортила полную версию лесного утра.

— У меня все завязано на звуке, понимаешь ты или нет, — терпеливо объяснял пятый раз Нико. — Из этого примитивного набора для меня ничего не подходит, ну вообще, даже близко.

— Знаешь, сколько я таких, как ты, видел?! На лбу написано, что ты одинокий юный гений, и у тебя никаких забот, кроме своего кина, — пыхнул сигареткой штатный звукорежиссер. — Откуда у меня могут быть такие странные штуки? Вот — библиотека самых востребованных звуков. Хочешь машины? Любые, пожалуйста! Хочешь зверюшек? Весь зоопарк! Но вот эти твои высокохудожественные выкрутасы — сам записывай.

— Да как я запишу?! Услышать — могу, объяснить могу, а записать — профи нужен. И аппаратура у вас. Дадите?

— Нет у нас такой богатой аппаратуры, — пустил дым звукорежиссер. — Я только одного знаю, у кого она есть, да только он даже смотреть на нее никому не дает, а не то что с собой унести. И я бы не дал. Это его хлеб, так что, если хочешь, я вас свяжу, а ты сам договаривайся.

— Давай, — нехотя согласился Нико. — Что вы за люди такие — жопу с места не оторвете, никакой страсти нет! Разве не интересно задачу выполнить?!

— Да пошел ты, — беззлобно отмахнулся звукорежиссер. — Вот, держи номер. И потом расскажи, как он тебя отправит по тому же адресу! Откуда ты такой взялся, идейный гном?

— Если бы я помнил, — резко поднял глаза Нико. — Я же ничего не помню. Только кота. И то непонятно, почему.

Звукорежиссер смущенно прокашлялся и повернул кресло к пульту.

— …И когда герой оглядывается, он видит темный дом, а на пороге стоит кот. Ночь, осенняя ночь, ранняя осень такая, знаете? Еще почти лето. И кот стоит молча на пороге, и герою становится страшно. Ну, я не уверен, что именно страшно, но зрителю точно становится ясно, что домой он больше не зайдет.

Ловец слушал, внимательно глядя на Нико, время от времени поскребывал руки ногтями и снова сцеплял их.

— У меня такого нет, — просто сказал он. — Но могу сделать. Правда — не быстро.

Не веря своему счастью, Нико спросил, заикаясь:

— А сколько… денег это будет стоить? И… простите, что так прямо, но бюджет, сами понимаете, дебютный фильм, и по времени все-таки примерно сколько?

Ловец продолжал смотреть внимательно, Нико совсем смешался — все, сейчас откажет.

— Бесплатно.

— Ка… как бесплатно? — выпучил глаза Нико.

— Только про время не спрашивай. У меня такого нет в моей коллекции. Самому интересно, что получится.

Нико открыл рот, пытаясь вытащить из бури в голове правильный ответ.

— Конечно, — смирно сказал он наконец. — Конечно, я как-нибудь время потяну. Только кадры, понимаете, будут ложиться на звук, и…

— А вот это правильно, — веско произнес Ловец. — Звук — важнее. Вы — один из немногих, кто это понимает.

Он поднялся, собираясь уходить, и спохватился напоследок:

— А кот — какой должен быть?

— Трехцветный, — удивившись, ответил Нико. — Если это важно — мальчик. Самец то есть. А где вы будете писать?

— Поищу в округе, — туманно сказал Ловец и исчез в проеме.

— Вот чем гений отличается от ремесленника, — твердил Нико, перебирая диски с набросками к фильму. — Ты бы пошел дальше города?

— Да я бы дальше своей студии носа никуда не высунул, — зевнул звукорежиссер. — У меня пожар был недавно, и мне за счастье, что детей спасли, а жена от ужаса выздоровела. Седую прядь видишь? От дома рожки да ножки остались, а ты нашел, о чем горевать. Вот мне просто делать нечего — ваши задачи решать. Мне бы добраться до тахты теткиной и туда рухнуть, а еще лучше — с ребятами посидеть попеть за кувшином.

— А он пошел и нашел, — продолжал Нико. — Удивительный мужик. Две недели ходил. Хотя, мне кажется, он вообще всю округу обойдет с закрытыми глазами и не споткнется. А с собой ходить не разрешает. Как же он будет записывать один?

— Вот ты фраер, что там записывать — не симфонический же оркестр! Ты, главное, не парься, — хлопнул его по плечу звукорежиссер и потянулся. — Через полчаса уходить, счастье-то какое!

Ловец огляделся — на поросшей папоротниками сельской дороге не было ни души.

Дом не выглядел хуже, чем остальные деревенские халупы, стоящие в растрепанной, начинающей желтеть зелени поодаль, все, как один, из серого камня, с необработанными фасадами, с подслеповатыми окошками, с примыкающими косыми сарайчиками.

Началась настоящая осень, и воздух становился стеклянным, пустым, звуки словно наблюдали за подстерегающим их человеком.

Ловец не включал аппаратуру, ждал чего-то. Рассохшееся бревно, на котором он устроился, постепенно остывало, и только очень чуткое ухо слышало его набухание вечерней сыростью.

Так прошел час. Ночь опустилась почти мгновенно — однако человек не смотрел, он слушал. Внезапно что-то привлекло его внимание со стороны дома — и он увидел на пороге кота.

Насторожившись, Ловец чуть уловимым движением отжал кнопку, поправил наушники и снова застыл в каменной неподвижности.

Кот стоял, глядя в сторону человека, трехцветный — бело-черный с рыжими пятнами, не слишком большой, поджарый, его глаза, как положено кошачьим глазам в темноте, посверкивали зеленым.

Звук шел сначала еле различимый — монотонный, как сигнализация, пульсирующий, тревожный, но не нападающий. Кот не двигался, не ждал — стоял на посту, это было его место. Поднятый хвост не вызывал умиления и желания поиграть со зверюшкой — он был как знак отшельника на келье: «Не подходи».

Микрофон всасывал в себя дальний перестук колодезного кольца, треск мокрого целлофанового пакета, перебрасывание парой слов давно молчащих людей, погружение в сон всего человеческого и пробуждение остального мира. Как будто у всего сущего открылись глаза, и они всем бесчисленным множеством вперились в одиноко сидящего на бревне человека.

Его душа радостно погружалась в необычное звучание.

Чего он только не слышал и не слушал!

В его коллекции были диски с записями пустого театрального зала, шарканья ног слепого, перезвона висящих в баре чистых бокалов, звуками текущего из сот меда, падения длинного белокурого волоса с головы красавицы, шума реки под солнцем и шума реки под луной, звуков дороги в тумане и звуков сна спящих на ходу лошадей на ромашковом лугу.

Ловец мог озвучить самые нежные, самые тонкие, самые потаенные эмоции человека. Он мог рассказать историю самыми разными вариантами молчания, но впервые он хотел услышать звук, не имеющий точного названия.

Кот все стоял, изредка подергивая ушами. Неожиданно звук пошел такой настойчивый и насыщенный, что звуковик посмотрел ему прямо в глаза.

«Животные не могут выдержать взгляд человека», — думал он, транслируя эту фразу коту, но тот продолжал смотреть в упор, и вдруг его фосфоресцирующие яростные глаза словно приблизились.

Ты не войдешь в этот дом безнаказанно, говорили эти глаза человеку. Ты можешь смотреть издали, но только попробуй сделать шаг — поплатишься за это. Человеку тут нет места, и не спрашивай, почему. Я не милый домашний кот, каким кажусь, — мое дело предупредить тебя, а твое дело — услышать.

Ловец от волнения почти совсем забыл дышать и чуть не задохнулся. Его задача выполнялась самым наилучшим образом, и теперь надо было красиво смикшировать финал. Что тут можно еще записать — уже целый час записи, роскошной, насыщенной, выпуклой и чистейшей.

— А я еще подумаю, отдавать такое сокровище малышу или нет, — бормотал Ловец, закоченевшими руками сворачивая аппаратуру, сматывая кабели и укладывая в футляры драгоценные приборчики. — Это еще вопрос, может, он испортит все к чертям. Да он вообще и не услышит ничего!

Кот все стоял. Ловец, мало подверженный страхам, помахал ему рукой и решительно потопал ногами.

— Спасибо, дружище! — крикнул он коту, и его собственный голос резанул нервы, как воронье карканье.

Кот повернул голову к дому, потом обратно. Потоки поутихли и успокоились.

— А где он снимать-то будет? Смысла никакого нет, ведь звук должен один в один совпадать с кадром, — бормотал Ловец, двигаясь по заброшенной тропке к трассе.

Нико только что прослушал запись и сидел, не шевелясь.

— Я еще подумаю, отдавать тебе ее или нет, — буркнул Ловец.

— Подождите минутку, можно? — поднял на него умоляющие глаза Нико. — Я… не ожидал. Мне нехорошо. Немного подождите, пожалуйста.

Через минуту он пришел в себя.

— Мне страшно, — сказал он, глядя на Ловца с суеверным ужасом. — Вы… я… в общем, я даже предположить не мог, что может получиться ТАКОЕ. Но мне страшно не от того, что я прослушал. Как я теперь буду снимать? Где я кадры найду? И кота… кота, где вы этого кота нашли? Я его слышу. Не знаю, что услышат зрители, но я как будто знаю его, а он знает меня.

Ловец похрустел суставами, склонив голову.

— Свою задачу я выполнил. И даже более того — подарил тебе бесценную запись. Могу развернуться и более о тебе не вспоминать. Но… ты первый, кто так горюет, что не сможет сделать работу хорошо.

Нико сидел не моргая. Ловец свел брови, выдохнул и сказал:

— Да-а…

В молчании прошла еще минута.

— Черт с тобой, я тебя туда отведу, но смотри — будь осторожен. Не подходи к дому ближе чем на пять метров. Снимать мне неинтересно, но так и быть, подожду, чтобы ты кадры не запорол.

Глядя на выгружающих из микроавтобуса треноги и кабели молодых людей, краснощекая старуха кивнула Ловцу и сипло спросила:

— Чего-то зачастили вы сюда, смотрю? Что тут снимать-то? Милости просим, само собой.

Ловец хмыкнул, поглядел поверх старухиной головы.

— Да пустой дом для съемок понадобился. Вот решили снять тот, что в конце улицы, куда вы меня прошлый раз отправили.

Старуха подняла брови:

— Нехороший дом это, чего это вас опять туда потянуло? Туда лет десять как человек не ступал, а кот, чтоб ему пусто было, ворюга и бандит, хуже лисицы — дверь открытой оставишь, все сметет. И яйца из гнезда таскает, и цыплят, а поймать его — нечистая сила, в руки не дается и на глаза не попадается!

— Серьезно? — протянул Ловец, наклоняя голову.

— А он же трехцветный! — зашептала старуха. — Это точно — нечисть.

— И десять лет вот так ворует? — уточнил Ловец.

— А до того хозяева его уехали. Дом бросили, больше сюда и не приезжали, а кота оставили — не будет он в городе жить, решили, но я так думаю — избавились от заразы.

— Ну что, пошли? — крикнул Нико от автобуса. — Показывайте, куда идти. Нам еще свет ставить, вы же говорите — близко не подходить. Вообще-то я здесь бывал, по-моему.

Нико огляделся.

— Пошли, потом будешь вспоминать, там времени будет навалом, — потянул его за собой Ловец.

Группа потянулась следом.

Времени прошло не так уж много.

Все было уже установлено, когда в дверном проеме возник кот с задранным хвостом. Все затихли, слышно было только жужжание приборов.

— Теперь смотри на него внимательно, — вполголоса быстро сказал Ловец.

Нико растерянно глянул на него, потом сделал пару шагов к дому.

Человек и кот смотрели друг на друга с пяти метров. Ловец возился со своим микрофоном, настраивая его на главных героев.

— Я его знаю, — медленно проговорил Нико и сделал еще шаг. — И этот дом тоже знаю.

— Тебе по сценарию надо идти, наоборот, из дома и один раз долго так оглянуться, — встряла девочка-ассистент.

— Помню, это мой сценарий, — отмахнулся Нико.

Ловец терпеливо ждал — время вожделенной записи еще не настало.

— Этого… не может быть, — убежденно сказал Нико и пошел к дому.

— Ты там встанешь в проеме и потом пойдешь на камеру! — напомнила девочка, но ответа не получила. — Вот так всегда с этими дипломниками!

Кот по-прежнему стоял на четырех лапах и не моргал.

— Это же ты? — спросил его Нико и присел.

Наступила странная минута.

Ловец повернул рычажок и замер, моля небеса, чтобы никто не влез.

Кот излучал угрозу, готовый сделать что-то неведомо страшное.

— Иди сюда, иди, — протянул руку Нико. — Мне сказали, что ты убежал. И больше сюда не привозили. Ты мне веришь?

Внезапно кот ожил, стек на хвост и стал вылизывать поджарый бок, как будто его больше ничего не интересовало.

— Ты — единственный в мире трехцветный кот, ты не можешь быть другим И ты уже очень старый. Давай я тебя посажу за пазуху, и ты меня узнаешь!

Кот резко взглянул на Нико, неторопливо подошел к нему и обнюхал протянутую руку.

Группа почему-то стояла и молчала, наблюдая за происходящим.

Нико сел на крыльцо и наклонился к коту. Тот подумал и ткнулся носом в раскрытую ладонь.

Нико осторожно взял его на руки и засунул за пазуху. Ловец в упоении писал уникальный набор звуков — скрипели рассохшиеся доски, жужжали приборы света, дышали люди, переминаясь с ноги на ногу, а в центре — мальчик и кот вспоминали друг друга.

— Так и будем до ночи сидеть, что ли? — разбила тишину неугомонная девочка-ассистент.

Нико оглянулся.

— Сейчас, сейчас будем снимать… Только не знаю, что снимать… — нерешительно проговорил он. — А если я сценарий изменю?

— Мы снимали, — отозвался оператор. — Мало ли что. Он бы тебя порвал на куски, так я решил для истории твою целую морду сохранить.

— Как я и говорил — звук важнее, — весело заключил Ловец, отключая микшер. — А я, пожалуй, пойду.

Кивнув на прощание ничего не понимающей старухе-селянке, подсматривавшей из-за своего забора, Ловец зашагал по темной разбитой сельской дороге с лицом вежливого бандита: ему удалось заполучить звуки очередной уникальной истории.

Неизвестно, для чего она ему пригодится.

На всякий случай.

. Татьяна Замировская . ТРИ ГЛОТКА ГРАНАТА

http://lib.rus.ec/i/94/386794/i_016.png

Нет слов, просто нет слов. Как она могла выпустить кота?

Она выпустила кота, случайно замешкавшись в коридоре: одна из огромных, несуразных стеклянных бутылок с гранатовым соком вдруг начала выскальзывать из ладони, стремиться к твердому разрушающему кафелю пола, она присела и схватилась за бутылку обеими руками — стекло было холодным, каким-то почти жидким, практически кровавым. Она так сидела минуты полторы, оцепенев, будто удивляясь случившемуся чуду — не разбилась, не превратилась в дождь из колюще-режущих гранатов, а потом обернулась и заметила, что дверь открыта и кот в нее уже ушел.

Тогда муж и мама вышли на улицу, чтобы поймать кота, а она сидела на кухне и плакала: кот совсем один, маленький серый комочек, пять килограмм паники и неживого, напуганного веса, топает тонкими лапками по льдинкам, и сердце холодеет: его — от пронизывающего холода, ее — от ужаса.

— Как ты могла выпустить кота? — злым, леденящим душу голосом спросил муж, забежав в дом; он запыхался, его шапка стала ярко-красной, как фонарь, под ней лица было уже не разглядеть, вся его голова вообще пылала как факел. — Посмотри на себя, ты тут сидишь в тепле и куришь, — она посмотрела на свои пальцы и с ужасом отметила, что сжимает дымящуюся сигарету. Как успела вообще, когда? — А он, наш маленький, наверное, уже перешел дорогу, и его там сбил трамвай!

— Спасибо, у нас в городе нет трамваев, — ответила она.

И тогда муж начал страшно кричать:

— У нас в городе теперь есть что угодно, потому что, допуская недопустимые вещи, ты умножаешь количество недопустимых вещей и явлений в мире вообще!

Нелепо трижды повернулась на пятке, принимая душ, и защебетала птицей — через три дома у соседей в люльке дитя черничным соком замироточило, три баночки насобирали, полезно для глаз, говорят. Маникюрными ножницами с какой-то дури вырезала из вяленой рыбы квадратик и вазочку — на железнодорожной станции телефонный аппарат вдруг сказал внятным мужским голосом: «Внимание! Все мосты заминированы! Поезд превратился в чайный сервиз и разбился вдребезги от соприкосновения с жесткостью рельса!». Съев мандаринку, водрузила полученную географическую карту кожуры на голову с целью просто подурить — а в городе цистерна с мясом перевернулась и залило полквартала неизвестно чем, страшно даже смотреть. И так далее, и тому подобное. Неожиданно закурила — порвалась связь времен. Обрезала себе ресницы ножом для масла — на кладбище взорвалась одна из могил, хорошо еще, что не свежая. Выпила козьего яду — проснулась в книжном шкафу небольшой колонией вшей. Что еще?

— Ты почему молчишь? — заорал муж. — О чем ты думаешь?

Отвлечься от небольшой колонии вшей не так уж и сложно. «Бедный кот», — подумала она снова, никакими кошмарами не прикрыть этот главный кошмар. Они всегда очень осторожно закрывали и открывали дверь, потому что кот постоянно стремился на улицу: это был новый дом, новый район, и коту все было интересно, что снаружи, он часами стоял у двери и тонко поводил носиком, будто пытаясь прочитать ландшафт окрестностей по тонким ниточкам, тянущимся из воздуха. «Человек с сознанием курицы-гриль не имеет права анализировать мир через метафоры и воздушные нити», — сказала она сама себе, приложила горящую сигарету к запястью, тонкому и бледному, как лед, и тихо-тихо завыла.

— Ненормальная! — радостно сказал муж, схватил с полки банку кошачьих консервов и убежал на улицу, откуда доносилось радостное воркование мамы. Мама ничему не радовалась, просто ей показалось, что, если она будет радостно кудахтать, котик подумает, что ей досталось где-то что-нибудь вкусненькое, и подбежит посмотреть. Но котик не подбегал. Муж и мама включили фонарь и начали бегать с ним по району, разбрасывая всюду какую-то мишуру из кошачьих консервов.

«Надо выйти на крыльцо и там ждать кота, может, он узнает дом и вернется», — подумала она, сняла кофту и носки, чтобы было так же холодно, как и ему там, на морозе, бедненькому, и села на крыльцо, распахнув дверь прямо в пустоту, мороз и ветер, прорезаемый лучами охотничьего фонаря, — это мама и муж забрались уже достаточно далеко; узнать что-либо о них можно было только по интенсивности и нервозному мельтешению вспышек.

«А я буду тут сидеть и ждать его, — решила она. — Он будет мерзнуть, и я тоже. Ему будет страшно, и мне тоже. Он поймет, что все закончилось, причем закончилось так глупо, — и я тоже».

Она прислонилась головой к двери и закрыла глаза. Где-то вдалеке темноту прорезывали прожекторы, будто война, — это мама и муж добежали до пожарной станции, вдруг кот там, трам-пам-пам. Она подышала на свои руки и начала тихонечко напевать.

К дому подошел неизвестный человек в дурацкой малиновой шинели. Она напряглась, начала нащупывать в кармане связку ключей, чтобы пропустить каждый из ключей меж пальцами, — идеальное оружие, дом-то открыт, заходите кто хотите.

— Ты что? — спросил человек сквозь черную бороду; вид у него был испуганный, он напоминал огромную черную птицу, напялившую карнавальный костюм какой-то другой огромной черной птицы. — Ты зачем сидишь тут? Зачем мерзнешь? Меня ждешь?

— Ты кто, кого? — спросила она, елозя рукой и ключами, сросшимися в кармане в некую единую биоконструкцию. — Что н? Чт надо? — У нее зуб на зуб не попадал.

— Я кто, я твой муж, кто, — прошамкала черная борода. — Вот же глупенькая, застудишь все, мигом домой, ну, а если бы я позже приехал? То что бы? В больничку с пневмонией, да? Вот дурында же, дура совсем.

И схватил ее в охапку и повел, заиндевевшую и испуганную, в дом.

— Кот. Я выпустила кота, — попыталась объяснить она причину своих волнений.

— У нас нет кота, — отвечал человек в малиновой шинели, увлекая ее куда-то на кухню, к холодильнику.

«Может, это специальный кухонный грабитель, — подумала она, — сейчас наберет еды и убежит, хорошо бы».

— Я выпустила кота, — тихо пропищала она. — Мой муж и моя мама пошли его искать. Вон там, за окном, луч — видите? Это они с фонарем его ищут. С прожектором. И каждые пять или семь минут они подбегают к дому, чтобы проверить, не пришел ли кот сам. Сейчас они тоже придут. Поэтому вам лучше уйти. Я не одна тут.

— Вот дура же, дура-дурочка! — ласково сказал человек в малиновой шинели, распахивая холодильник и вынимая из него баночку майонеза. — Дурной зайчик замерзший. Белочка под елочкой сидела и белочку подхватила. Белая-белая белочка, да? Да?

Он выдавил на ломоть хлеба тонкую змеистую струю белого-белого, как мел, майонеза, и начал энергично жевать хлеб. На его бороду сыпались крошки.

— И не приготовила ничего, — улыбался он, плюясь крошками. — Конечно, с чего бы. На крылечке в мороз посидеть, застудиться — самое то! Это не борщ готовить. Борщ — он кровавый! Святой и правый! — тут он запел: — Марш, марш впере-е-ед! Марш, мой наро-о-од!

«Слова неправильные, — подумала она, — борода неправильная, и сам он неправильный».

— Муж с фонарем! — шипел он сквозь бутерброд. — Муж — это же я! Какой это там муж ищет какого там кота, если кота у нас нет, и муж твой — это я? И мама, ну какая мама, зайчик дурной дурацкий, мама в Набережных Челнах, где же еще маме нашей быть?

«Ну, этот муж получше того, — подумала она, — этот хоть не ругается, что я кота выпустила. Но все равно: чужой человек, абсолютно. И майонез этот, тьфу, неужели ему не противно».

Муж помыл руки в кухонном умывальнике, щедро полив их средством для чистки посуды, закрыл наглухо входные двери, съел еще один бутерброд с майонезом, немного пожурил ее за то, что она уже третий раз за неделю не приготовила никакого ужина, пора уже и учиться чему-то, а то сидит днями дома, он-то, конечно, понимает, что работа так сразу не ищется, но надо уже как-то шевелиться, три месяца уже дома сидит, ну, даже стыдно. Потом муж долго сёрбал горячий чай, неприятно втягивая воздух, принял душ и пошел спать, потащив ее за собой. Она послушно шла за ним по ступеням вверх. «Вот и спальня, — подумала она, — теперь нам с ним там спать, раз муж».

Но муж не хотел спать с ней в общепринятом смысле.

— Ты такая холодная! — сказал он. — Даже дотрагиваться до тебя неприятно. Зачем так долго сидела на крыльце?

— Кот. Я выпустила кота, — тихо отозвалась она.

— У нас нет кота и никогда не было, — сонно пробормотал муж. — Наверное, ты выпустила его еще когда-нибудь в прошлой жизни, еще до рождения — вот у нас его и нету поэтому…

Она не могла заснуть, это понятно. Муж отрубился очень быстро, захрапел, разметался по простыне. За окном послышалось какое-то шебуршание, она поднялась, тихо-тихо, стараясь не скрипеть половицами, подошла к окну и посмотрела вниз. Там, у забора, в прозрачном морозном воздухе будто бы висели две фигуры — это были изначальный муж и мама. В руках у мамы был котик.

— Поймали? — спросила она одними губами.

Мама триумфально подняла котика на вытянутых руках и улыбнулась. Котик выглядел крайне недовольно, мордочка у него была сморщенная, как у старой обезьянки.

Мама и изначальный муж показали знаками: впусти нас, открой дверь. Но она показала им в ответ — тоже знаками: я не могу вас пустить, дома муж, он спит здесь со мной, ничего не выйдет, он не поймет, если я открою дверь и буду кого-нибудь впускать в дом, я не смогу ничего ему объяснить.

Но это же ты выпустила кота, ты же сама виновата, знаками показали муж и мама, поэтому ты сама должна расхлебывать все это дерьмо, спускайся уж давай, открывай. И посветили фонарем прямо ей в лицо.

Нет, ответила она знаками, это исключено, мне, конечно, очень стыдно и страшно из-за того, что я выпустила кота, но раз уж сама судьба как-то разрешила эту странную дурацкую ситуацию, которая у нас с вами здесь возникла — а вы ведь не будете отрицать, что все протекало каким-то странным чередом, нет? — я поддамся внутренним течениям судьбы, и будь что будет.

Ну хорошо, как хочешь, тогда пока, знаками сказали ей изначальный муж и мама. Кажется, они были недовольны. Мама запихнула под мышку кота, муж — фонарь.

Она пожала плечами и спустилась вниз, открыла холодильник, достала оттуда стеклянную бутылку с гранатовым соком и налила себе стакан. «Вот так удерживаешь что-нибудь, — подумала она, делая ледяной глоток, — удерживаешь в последнюю секунду, хватая в миллиметре от убийственной земли, чтобы не разбилось, чтобы не разрушилось, а в результате разбиваешь и разрушаешь вообще все, что за этим стоит. А так бы просто убрала осколки, помазала бы порезанный палец йодом и вымыла пол. Но раз уж одна жизнь вдруг стала абсолютно другой — поздно о чем-то жалеть. Вероятно, это был мой сознательный выбор», — подумала она, но вдруг у нее так сильно защемило в груди, что она решила больше никогда-никогда не думать о том, сознательный она сделала выбор или нет. Еще три глотка — и спать. Жизнь такая жизнь.

http://lib.rus.ec/i/94/386794/i_017.png

. Кирилл Готовцев . МЫ ГДЕ-ТО РЯДОМ

http://lib.rus.ec/i/94/386794/i_015.png

Первый звоночек прозвенел весной.

Вернувшись с вечернего построения, Маша начала отряхивать с куртки въевшийся сырой пепел и застыла с поднятой рукой. Посреди коридора валялся пакет с сушеной рыбой. В меру грязный, совершенно сухой, завязанный необычным узлом сверху. Сколько рыбин там было внутри, Маша сразу не поняла, а когда поняла, то еле удержалась, чтобы не завизжать от восторга. Рыбин было ТРИ! Если не торопиться и растянуть удовольствие, их должно было хватить на неделю, а то и больше.

Останавливало только то, что было совершенно непонятно, откуда это сокровище взялось в закрытой квартире. Котика Маша тогда еще ни разу не видела.

Впервые Котик появился в квартире на Астраханском недели через две, когда рыба была давно съедена, кости перетерты в муку и тоже употреблены по назначению, а сама история уже казалась недостоверной городской легендой типа легенды о Последнем Байкере, в последнюю, правда, Маша по секрету от сослуживцев верила. Когда, проснувшись утром, Маша услышала шорох на кухне и влетела туда, размахивая уже снятым с предохранителя дыроколом, Котик сосредоточенно ссал в ведро с песком, по уставу стоящее у окна На появление хозяйки квартиры он никак не отреагировал. Завершив начатое, тщательно нагреб поверх горку песка и только тогда повернул голову к двери и демонстративно зевнул.

Что удержало Машу от соблазна полакомиться нежной кошатинкой, она и сама не поняла, но совершенно очевидная мысль: «Лови его!» даже не посетила ее ни при виде Котика, ни чуть позже, когда он совершенно невозмутимо прошел мимо нее в коридор, махнув распушенным хвостом по голой ноге. Машу чуть не скрутило от давно забытого чувства прикосновения чего-то мягкого и пушистого к коже. Ступор прошел за секунду, но кота в коридоре уже не было, впрочем, как и в комнате. Собственно, его нигде не было.

Второй раз Котик появился в квартире перед Новым годом, последним не запрещенным Старым Праздником, который еще разрешали праздновать, хотя и осуждали достаточно демонстративно. Маша услышала шум в прихожей, как и в прошлый раз, выскочила и чуть не выстрелила в шевелящуюся на полу груду одежды, упавшую с вешалки. Шевеление было каким-то мирным, а груда не такой большой, чтобы под ней мог спрятаться даже самый маленький арлекин, поэтому, когда из-под старой куртки наконец показался рыжий пушистый хвост, Маша целилась уже скорее для проформы и общей осторожности, чем из опасения. В этот раз Котик не стал никуда уходить, а сел прямо на одежду и начал вылизывать лапу. В этот раз Маша смогла рассмотреть его как следует.

Котик был поразительно ухоженным, что само по себе уже было загадкой. Его рыжая шерсть блестела и лоснилась, как будто последние несколько лет он не только питался исключительно какими-то кошачьими деликатесами, но и минимум по полдня проводил в каком-то поразительно чистом месте, где мог приводить себя в порядок. Его мощные лапы были чистыми, словно он не ходил по грязному, уже давно не мытому полу, его усы не были ни поломаны, ни обожжены, уши не несли никаких признаков дворовых драк. Поверить в то, что сейчас такое может быть в принципе, было совершенно невозможно, однако Котик явно существовал, и отрицать это никак не удавалось.

Маша сделала маленький шажок. Потом еще один, так же медленно, чтобы не спугнуть, потом еще — более уверенный, побольше. Котик пугаться явно не собирался, ему было некогда: он зачищал лапу, вылизывая ее розовым язычком, на конце которого мелькало маленькое черное пятнышко. Не повернул он голову и в сторону протянутой к нему руки. И только когда пальцы коснулись его загривка, он взорвался.

Совершенно оторопевшая Маша прижала к груди изрядно располосованную руку и смотрела на совершенно спокойно сидящего кота, слизывающего с лапы ее собственную кровь. Она понимала, что, несмотря на закипающую внутри ярость, совершенно не готова воевать с этим внешне безобидным зверьком. Смешно признаться, но младший сержант Армии Христа, унесший жизни как минимум двух десятков арлекинов, банально боялась. До дрожи в коленях. Боялась встать и пойти помыть руку, боялась шевельнуться, боялась совершенно непонятно чего. Она так и сидела на полу, не сводя с кота глаз, пока тот не повернулся к ней спиной и, задрав хвост, не проследовал в комнату. Только после этого Маша стала возвращать на вешалку упавшие вещи и только тогда нашла под пальто банку тушенки. Снова в пакете, завязанном хитрым арлекинским узлом.

Когда она вошла в комнату, кот лежал на спинке кресла и дремал.

Имя Котик подходило Котику по чисто внешним параметрам, но совершенно не отражало его взаимоотношений с Машей. Маша и сама не очень понимала, как получилось, что она стала его называть именно так. Насколько можно было судить, большую часть дня Котик либо отсутствовал, либо спал на одном и том же месте — на спинке кресла. Во всяком случае, так было в те дни, когда Маша была дома. После первого инцидента она боялась даже подходить к нему, не то что трогать, поэтому, когда Котика не было дома, она все равно не садилась в кресло, так, на всякий случай, поэтому есть приходилось сидя на кровати. А есть Маше теперь доводилось существенно чаще, чем раньше.

Первое время Маша пыталась понять, как же Котик выбирается из наглухо закрытой квартиры, превращенной в маленькую крепость еще во время Первого Конфликта. Ходить за ним она побаивалась, хотя такого животного страха, как во вторую встречу, Котик уже не вызывал. Однако стоило ему посмотреть ей в глаза и, приподняв верхнюю губу, обнажить клыки, как желание подглядывать сразу пропадало, и Маша быстро отворачивалась и уходила — в общем, «исправлялась», а через секунду о присутствии кота в квартире напоминали только рыжие шерстинки на кресле.

Через несколько недель Маша выпросила у районного смотрящего видеокамеру, пообещав отработать несколько лишних дней в его пользу, и попыталась записать что-нибудь в коридоре, но наутро обнаружила камеру, аккуратно уроненную на валенки, которые с вечера стояли совершенно в другом углу. При всем жестком отношении к Маше Котик явно не хотел ей зла; если бы камера пострадала… Нет, об этом Маша категорически не готова была даже думать.

А еще через день Котик впервые с ней пообщался.

Сон прошел, как и не было.

Маша крошила в капусту очередного злодея, и вот лежит на твердом матрасе, в комнате немного душно, одеяло сползло с ног, так что одна нога уже замерзла, а щека еще помнит прикосновение когтей, выпущенных из мягкой лапы, но не пущенных в ход. Котик сидел рядом с ее лицом, так близко, как она никогда к нему не была, и смотрел прямо в глаза своим жутким немигающим взглядом. Маша дернулась и стукнулась затылком: оказывается, Котик зажал ее на узкой полоске кровати вплотную к стенке. Блеснули предупреждающе зубы, и она замерла. Еще через мгновение кот повернул голову в сторону и грациозно лег, вытянув лапы вперед.

Маша чуть скосила глаза и увидела, что прямо перед ней, чуть выше, лежит что-то темное и блестящее. Щетка. Нет, даже ЩЕТКА. Смотреть так близко было неудобно, но глаз было не отвести. Щетка была старая, со щербинками и большой трещиной вдоль рукояти, но завораживающе красивая, резная, из непонятного тусклого черного материала Котик потянулся, выпустил из лапы когти, цепанув щетку за ручку, повернул голову к Маше и первый раз за все время их знакомства издал благосклонный звук. «Мр-р» было басовитым, сухим и каким-то повелительным. Решение пришло мгновенно. Маша осторожно выпростала из-под одеяла руку, взяла щетку и нерешительно потянулась ею к коту. Котик снова сказал «мр-р» и перевалился на бок, вытянувшись во всю длину. И пока Маша аккуратно вычесывала его блестящую шерсть, она почти не боялась.

Через месяц Маша практически перестала бояться Котика. Но потом жизнь переменилась.

Это был, наверное, самый темный день в ее жизни с того дня, когда она перебралась в Москву. Даже хуже, чем когда ушел за контрабандной едой и не вернулся папенька, хуже, чем экзамены в полк. Маша еле дотащилась до дверей квартиры и минут пять не могла вставить ключ в замочную скважину.

Руки тряслись, тошнило, очень тошнило, казалось, весь рот был пропитан тем мерзким солоноватым вкусом, а внизу все саднило так, что казалось, будто там побывала рота солдат, а не один, пусть и очень активный ублюдок. Все пошло не так с самого начала. Сальная улыбка ротного, который вручал ей предписание, потом мучительная поездка через весь город на перекладных, потом унижение на КПП, когда жирнючий гад заставил ее чистить бушлат и ботинки, дескать, тогда и пропустит ее на территорию Бульваров. В итоге, когда Маша добралась до места, она была окончательно разбита и совершенно не готова к тому, что приказ удовлетворять любые желания высокого гостя относится вовсе не к обычному «подай-принеси». Казалось, того забавляли Машины попытки удержать дистанцию, а когда она, уже второй раз поставленная на колени, не выдержала и разрыдалась, он совсем завелся, и она почувствовала, как массивные кольца на его руке начинают рвать ее изнутри…

Машу наконец вывернуло прямо на лестницу, последний ключ проскользнул в скважину, она ввалилась в темный коридор и сползла по стене, из последних сил дотянувшись до засова. Дошла. И только сейчас она поняла, что рычащий звук в ее ушах существует на самом деле. Более того, он исходит от Котика.

Такого разъяренного Котика она не видела никогда, но у нее уже не было сил его бояться. Разумом она понимала, что если у зверя шерсть стоит дыбом и он на нее по-своему практически орет, то, наверное, стоит как минимум забиться в угол. Но она так устала, ей было так плохо, что если Котик разорвет ее на части, то, наверное, это будет не самое плохое решение. В конце концов, тогда этот жуткий день кончится и ее не будет больше тошнить.

На этой мысли ее опять вырвало, и, как только спазмы отступили, Маша провалилась куда-то, где было тихо и темно.

Когда она пришла в себя, было уже утро. Все тело болело, ноги затекли, и жутко воняло рвотой. Маша с трудом поднялась и потащила себя в ванную, где не меньше часа терла себя жесткой, еще папенькиной мочалкой, израсходовав до капли весь недельный норматив воды. Как она проживет без воды оставшиеся четыре дня, ее уже мало заботило, ей было необходимо отмыться от грязи и запаха, гнусного кислого запаха, который, казалось, пропитал ее всю насквозь и от которого до сих пор выворачивало. Воды конечно же все равно не хватило.

Ад наступил, когда она проснулась уже во второй раз, на кровати, до которой кое-как доковыляла после душа. Тело ломило, где-то на краю обоняния сквозил тот же мерзкий запах, и очень хотелось пить, хотя бы глоточек, но между ней и бутылью с питьевой водой сидел Котик.

Сначала Маша не обратила на него внимания, спустив ноги на пол и собираясь напиться, но через мгновение уже забилась к стенке, со страхом смотря на глубокую царапину на бедре. А Котик снова на нее рычал. Рычал тихо и угрожающе, с какими-то жуткими обертонами в голосе, так что внутри все холодело, сжималось и очень хотелось в туалет, но в туалет было нельзя. Никак невозможно, так же, как и к воде. Любое шевеление вызывало у Котика вспышку ярости, и Маша была вынуждена замирать и со страхом ждать продолжения.

И продолжение не замедлило наступить.

Когда Котик встал и пошел к ней, Маша подумала, может, все страшное закончилось, но первая же попытка двинуться вызвала столь яростную реакцию, что страх заставил ее еще больше вжаться в стену. В это время Котик подошел к ней практически вплотную, уселся, глядя прямо в глаза, завораживающе и люто, потянулся к Машиному плечу и все так же медленно провел когтем вниз, к локтю.

В первую секунду от боли в глазах потемнело, она дернулась, но тут же замерла, увидев бешеный оскал прямо у лица. Она покосилась на руку — порез был не очень глубокий, и кровь только слегка сочилась, но при этом горел, как будто в него насыпали соли. Маша заставила себя перевести взгляд на Котика, и только в этот момент поняла, что он спокойно сидит, будто дожидаясь этого взгляда, и только убедившись, что она снова смотрит ему в глаза, снова поднял лапу. На этот раз к соску.

В следующий раз Маша пришла в себя поздним вечером. Что было после того, как Котик принялся за ступни, она не помнила, только эпизодами: коготь вонзается в нежную кожу под мизинцем, а она, уже не в силах кричать, впивается зубами в подушку, лишь бы не отдернуть ногу; лапа Котика, уже касающаяся ее щеки, и ожидание жгучей боли, которое все никак не приходит. И жуткая боль в пересохшем горле, сорванном криками. Как ни странно, крови с нее натекло не очень много, простыня была перепачкана, но колом не стояла и к ранкам нигде не присохла, но каждая царапинка давала о себе знать, создавая болевой шум на грани терпимого.

А еще через секунду она почувствовала прикосновение, которое не несло боли, и это было еще жестче, чем боль. Котик лежал рядом с окровавленным плечом и вылизывал его, и с каждым движением боль уходила, уступая место чему-то давно забытому, из прошлой жизни, и это сочетание уходящей боли и приходящего нежного внезапно оказалось для нее, перенесшей надругательство и мучения, потрясением, которое перевернуло ее душу. Она рыдала, кусала пальцы и благодарила, благодарила Котика за то, что простил ее, что пожалел, что он есть и что он ее вот так. У нее не было слов, она сбивалась на невнятное лепетание и снова рыдала, и снова благодарила, и чувствовала его язык, зализывающий ее раны сначала на теле, а потом и на душе.

На следующее утро Маша проснулась невыносимо счастливой. Все, что было с ней до этого утра, казалось незначительным, чужим и произошедшим вовсе не с ней. Даже вид собственного тела, покрытого узором царапин, как будто сливающимся в какой-то странный, но почему-то очень знакомый узор, вызвал у нее не воспоминание о боли, а чисто эстетическое любопытство. Накрутившись перед зеркалом и обнаружив, что мыться ей, собственно, нечем, Маша, совершенно не расстроившись и пританцовывая, отправилась на кухню за чайником. В нем еще точно должна была остаться вода. И только выйдя в коридор, она уловила новый запах, тянущийся из-за закрытой двери кухни.

Маша открыла дверь, в нос ударил резкий сладкий запах, и она осела по стене на слабых ногах. Прямо посреди стола, там, где Котик обычно оставлял принесенную еду, лежала уже изрядно посиневшая и воняющая кисть руки. С полным набором колец на распухших пальцах.

Маша точно не знала, откуда пришло к ней это знание, но когда к вечеру Котик появился в квартире, она уже в сотый раз проигрывала в голове картину встречи, мысленно доводя ее до совершенства. Когда Котик вошел в комнату, она, стараясь не торопиться и не делать резких движений, опустилась сначала на колени, а потом пала ниже, ниц, на пол, и слова благодарности складывались у нее в формулу, еще, может быть, не до конца осознанную, но уже такую важную и желанную. Со стороны это выглядело как сумасшествие: молодая женщина, покрытая царапинами, бормочет что-то перед усевшимся прямо перед ее лицом здоровенным рыжим котом. Но рядом никого не было, чтобы сказать ей об этом, а у Маши… у Маши все пело от того, что она может высказать все то счастье, которое росло у нее внутри в течение дня.

Когда Котик, как ни в чем не бывало, прошел мимо, даже не покосившись на нее, это показалось ей самым большим разочарованием в жизни.

Всю следующую неделю Котик не обращал на Машу никакого внимания, оставляя еду в привычных местах и практически сразу исчезая, а она признавалась ему в благодарности и верности, пытаясь вновь найти ту искру взаимопонимания, которую, как ей казалось, она уловила в те страшные сутки. Маша искала подходящие слова, пыталась заглядывать ему в глаза, один раз даже разрыдалась от переполнявших ее чувств, но Котик каждый раз проходил мимо, проскальзывал в темноту коридора и исчезал, не издавая ни звука.

Наконец Маша смирилась, но, попробовав вернуться к привычной жизни, поняла, что не может не только заставить себя выйти из квартиры, но и не может в принципе вести себя как раньше. Пусть Котик игнорировал ее, пусть пропала с самого видного места его прекрасная щетка, а значит… При этой мысли Маша обычно начинала плакать, часами просиживая на кровати в ожидании еле слышных шажков в коридоре. Она все так же продолжала встречать своего спасителя, как встречала бы властелина мира, — собственно, это был единственный момент в течение всего дня, который имел для нее смысл, все остальное время она просто его ждала…

А еще через неделю за ней пришли.

Было глупо надеяться, что можно так долго не появляться в казармах, наивно рассчитывать, что раз уж ротный знал, на что отправил ее, то, может, и закроет глаза. Двое рослых Соратников открыли дверь своими ключами, гулко прошли — один сначала на кухню, другой сразу к ней в спальню. Они выдернули ее из теплого сна, приказали расписаться на бланке с вмененным приговором и с привычной жесткостью дали ей пять минут на сбор вещей. «Только самое необходимое, остальное оставьте, все равно отберут. Мы будем ждать за дверью», — сказал ей тот, что повыше.

Маша металась по комнате, хватаясь за какие-то бессмысленные уже вещи, откладывая их, а в голове крутилась только одна холодная мысль: «Как же так? Почему так, что делать?». А потом ее рука ухватилась за что-то важное, и суета ушла. Маша стояла перед подоконником и держала в руке широкую кожаную полоску с застежкой, кольцом и тонкой тяжелой цепочкой, струящейся вниз. На подоконнике сидел Котик и смотрел прямо ей в глаза. Не отрываясь и совсем не угрожающе.

Через секунду Маша уже стояла перед ним на коленях, а руки судорожно нащупывали сзади на шее застежку найденного ошейника, а она все никак не находилась, потом наконец щелкнуло, и вдруг стало спокойно и тихо. Котик спрыгнул с подоконника, подхватил в зубы петлю на другом конце цепочки и потянул Машу за собой, в дальний угол комнаты, который она почему-то все никак не могла увидеть. Она шла за ним, и с каждым шагом окружающий ее мир становился все менее и менее значимым, пока наконец не прекратился вообще.

Ни знакомые, ни друзья Машу больше не видели. Поговаривали, что ее расстреляли за убийство какого-то важного Соратника, но поскольку спросить об этом никто так и не собрался, правда ли это, никто никогда не узнал. А потом о Маше просто забыли.

…А теперь надо представить, что там — самоиграющий рояль. Он бренчит подходящие к нужным местам мелодии. А в другой стороне — что-то вроде вешалки, которую, как новогоднюю елку на помойке, украшают всякие несуразности — то шляпы, то связка длинных ключей, то шарф женский, то варежки детские на резиновых веревочках, то засохшая курья лапа на шнурке.

А здесь я.

Я не лежу. Я иду.

Я иду, на мне новый костюм, я специально купил его по такому случаю, а в руке моей — пусть будет — кошка из серо-жемчужного плюша. Кошка небольшая, она мягкая, ее можно носить с собой, она не займет много места, ее можно обнимать и плакать горючими слезами. Если ей будет плохо, если захочется ей закрыться от злого подлого мира — то теперь у нее будет жемчужная кошка. Я подарю ей кошку.

Я подарю ей себя.

Я иду к девушке моей мечты, а душа — чуткая моя душа — трепещет, она что-то предчувствует; существуя отдельно, она ведет свой разговор, который вроде имеет ко мне самое отдаленное отношение. Я иду, и она тоже где-то рядом находится. Она сама по себе, а я — сам по себе, и в этом есть что-то шизофреническое.

Если душа есть, то, наверное, она — кошка.

Я верю, что есть такая субстанция, которая связана с нами не совсем плотно, которая вокруг нас — то по отдельности, то вместе с нами, она заставляет нас делать что-то такое, что мы и сами от себя не ожидаем. Или чего-то не делать, хотя вроде бы надо. Однажды я целую неделю не мог вынести мусор, не мог себя заставить, помойное ведро уже переполнилось — пришлось складывать объедки в отдельный полиэтиленовый пакет, но я все равно не выносил мусор, хотя мусорные контейнеры буквально в двух шагах от подъезда. Был какой-то паралич воли. Кто ее парализовал? Наверное, эта субстанция, которая только кажется слабой, а на самом деле сильнее нас.

Скоро я встречусь с девушкой моей мечты. Душа моя нежна, она размякла, как бывает после водки — второй или третьей, — ее качает. В детстве меня учили вальсу; моя мать велела идти в кружок, сказала, что там я обрету легкую походку и выправлю свою «горбатую осанку». Но учительница танцев меня не любила; она ставила меня вместе с девочкой, которая была такая же сутулая, как и я. Мы делали из рук «окошки» (кошки-окошки, какие детские рифмы) и друг друга Не-на-видели. Неприятно, когда перед глазами спотыкается собственное кривое изображение.

Не знаю точно, как выглядит девушка моей мечты, не имею понятия. Я видел ее на фотографиях и в Интернете, но картинка не передает настоящего человека со всеми его чарами — есть много красивых людей, которые предстают некрасивыми, что-то уходит из них, стоит камере щелкнуть. На фотографии красивый человек получается обыкновенным — у него могут оказаться близко посаженные глаза, а волосы — не густые волны, а какая-то мочалка, и чудится на шее родинка, а из родинки торчит волос — некрасиво и даже гадко. При чем тут душа?

Душа-кошка.

А она поет. Девушка моей мечты чаще всего поет у себя в Москве или в Санкт-Петербурге. Иногда она приезжает в другие города, вроде Новосибирска или Иркутска — большие города, которым, в общем-то, не нужны такие девушки, как она. Их там легко проглядеть, много вокруг пестроты, кружится голова. Только в маленьких городах, вроде моего, затерянных меж гор и степей, могут воздать хвалу мечтательным девушкам — такую, как они заслуживают. Когда на улице Ленина я увидел афишу с ее именем, я не поверил своим глазам. Перечитывал снова и снова а в голове у меня звенело. В последний раз у меня так звенело, когда я провалился на экзаменах в университет и, отыскивая свое имя у входа на факультет, снова и снова читал списки. Тогда звоном я с мечтой прощался, а теперь — слышите? — я чувствую ее приближение.

Я увидел ее имя на афише, я пошел домой, я стал жарить картошку (и снова рифма — кошка-окошко-картошка), ковер попылесосил, погонял кота который опять насрал в кактус, и все это время думал, что мне делать с моим новым знанием. Девушка моей мечты вот-вот будет здесь, и если мы встретимся — что я ей скажу? Что я могу сказать ей, моей мечте? Что мне двадцать семь? Что я имею право мечтать, а кроме этого, у меня и нет ничего? У меня только однокомнатная квартира с видом на гаражи, я живу в ней один с того времени, как моя мать умерла Я хожу на работу, которую ненавижу, и не понимаю, зачем туда хожу. Тело мое совершает действия, и голова тоже где-то участвует, но меня самого там нет, я витаю где-то — танцую танцы с душой, душою-кошкой, и, ей-богу, удивляюсь, когда в конце года мне дают премию за хороший труд. Господи, да срал я на вас на всех, как тот кот в тот сраный кактус! Я хожу на работу, там я много сижу, у меня вылезло брюхо, и мог бы быть геморрой, а глаза мои стали хуже видеть — и это в двадцать семь лет. Я хожу в очках, а на спортклуб у меня нет денег, да и не с кем особенно ходить. Я прихожу домой, ем что-то, ложусь на диван и слушаю музыку.

В школе, в старших классах, я слушал шведскую группу «Абба», у нас был даже клуб; я переписывался с поклонниками группы «Абба» со всей страны, а один человек написал мне даже из Аргентины. Его письмо было на испанском языке, но я понял все без всякого словаря — там были написаны слова. Но говорили-то мы не словами. Я любил черненькую, а другие любили беленькую, и мы часто спорили, какая лучше; я даже нашел пластинку, где черненькая поет по-шведски и по-французски.

Я мог бы и сейчас любить ее, нести и лелеять свое чувство к ней, иностранке, но однажды я шел мимо Гостиных дворов — это если по проспекту Победы спуститься вниз к памятнику Ленина, — и из киоска на меня выхлестнулся дивный голос. Он не пел, он присутствовал неоспоримым фактом, цельным сгустком — я не знаю, из чего состоят голоса. Этот голос был мягким, обволакивающим, я мог спрятаться в нем, свернуться клубком, заплакать, сказать: «Мама, мама, зачем ты ушла так рано? Зачем? На кого ты меня покинула в юдоли земной и смертной?». Я мог ничего не бояться, что не так поймут и станут смеяться. Я купил компакт-диск; он был краденый, на нем была изображена толпа каких-то девушек — аляповатая такая бумажка, которую сварганили прямо тут же на цветном принтере. Я стал слушать и с того времени не пропускал ни одной ее песни. Я заказывал ее альбомы по почте из Москвы.

Когда я узнал, что она приезжает, то как-то даже похолодел Я не кинулся в филармонию покупать билет на ее концерт. Пошел домой, стал жить свою обыкновенную жизнь — словно ничего не произошло, словно голос девушки моей мечты, который я узнаю уже по дыханию, мне совершенно чужд И только на третий день я пришел в филармонию в обеденный перерыв. Я был уверен, что будет закрыто, но было наоборот. В кассе я купил билет на последний ряд. Я знал, что мне оттуда будет плохо видно, но я не люблю, если мне смотрят в спину, я даже на работе сижу у стены, а засыпаю, прижавшись к спинке дивана. В филармонии — плохой зал, он плоский, как блин, с конца ничего не видно, но если сидеть у стены, то можно, не боясь, прислониться к ней, закрыть глаза, если хочется. Помню, много лет назад к нам приезжала одна певица, она была очень популярна, — хорошенькая куколка. Она вышла на сцену, стала петь, у нее была фигурка точеная, ножки, ручки, пальчики, нежная, кроткая, а на песне примерно третьей на сцену полезли какие-то отморозки, стали хватать ее за платьице, тянуть; она вырвалась, отошла подальше, а один подонок выперся на сцену, завихлялся перед ней, руки так расставил, оскалился. Она пела из глубины сцены, а он ей скалился; и даже со своего дальнего ряда я видел, что у него щербатые желтые зубы. У нее был чистый красивый голос, но я уже не мог ничего слышать от стыда, от злости, от омерзения — волны стыда одна другой жарче. Быдло-быдло-быдло.

Я люблю свой город. Я здесь родился. Он выстроен на месте, где встречаются две реки, в нем, если судить географически, очень удобно жить. Ты внутри чаши, а вокруг тебя горы. Однажды я был в Санкт-Петербурге и долго не мог понять, почему мне кажется, что меня продувает насквозь. Мне было неуютно; казалось, на меня наставлены увеличительные стекла со всех сторон, а будто глаза за ними острые, враждебные такие. В чем дело, я сообразил, когда возвращался и наш самолет пошел на снижение. Я увидел мой город, а вокруг него горы — белые шапки, зеленые леса И понял, что горы хранят мой покой, я чувствую себя защищенным, что на самом деле и не так, конечно.

На меня дважды нападали. Один раз в туалете, в ресторане, по пьяни, а в другой раз в подъезде. Тогда мы еще не поставили домофон, в подъезде ночевали наркоши и бомжи, по утрам пахло перегаром, а под ногами хрустели использованные шприцы. Я подошел к своей квартире, вставил ключ в замок, и на меня упал кто-то тяжелый, стал меня душить таким специальным захватом. Человек я несильный, драться не умею, а кроме танцев, никаким спортом никогда не занимался, но в руке у меня был ключ — он длинный, старого еще образца, не английский, а такой, который надо вставлять в дыру замочной скважины. Я стал тыкать ключом куда-то позади себя изо всех сил, молча, ни слова не произнес, ни звука. «Мама, мама, зачем ты меня покинула, зачем ушла от меня, оставила одного в юдоли земной и смертной?» Он отвалился, охнул и уполз, наверное, — я не глядел, я открыл дверь и зашел к себе. Я не испугался. Не успел испугаться. А потом испуг уже не пришел Не надо бояться, нельзя. Если боишься, то притягиваешь к себе тех, кто питается страхом. Мать рассказывала про врачиху-онколога, которая к ней приходила с обходом. Она питалась чужой болью как упыриха. Не знаю, с чего моя мать взяла, но у нее меткий глаз. Эта врачиха приходила, задавала вопросы, записывала, а сама наедалась чужой гадостью. Такой человек.

Не хочу про нее думать. Надо настроиться. Я иду. А как вы думаете, какие у нее руки? Маленькие пальчики с крохотными ноготками? Или, наоборот, длинные, будто из мрамора выточенные? Руки — очень важная часть человека. Одна знакомая рассказывала мне про драму мужчины, который поехал с женой в Париж в туристическую поездку. Обыкновенный такой мужик. Жену его Машей зовут. Приехали, ходили по магазинам, по церквам. Пришли в Лувр, в зал, где Джоконда висит. Леонардо да Винчи. Она там находится отдельно, за стеклом, не видно почти ничего. Вокруг толпа, азиаты с фотоаппаратами. Мужик протолкался поближе, встал — и замер. Как окаменел, только губы шевелятся. По прошествии некоторого времени жена потянула его, пора уже было уходить, а он ни в какую. Стоит, как каменный. Автобус ждет, ехать пора, а он шепчет еле слышно: «Пальчики, пальчики…». Знакомая сказала, что он с ума сошел, а я его понимаю. Вы помните, какие у Джоконды пальчики? Припухлые, а к ноготкам заостряются; длинные — вот где совершенство. Не в грязи, не в подлости, не быдлячестве этом, а в красоте.

Пальчики, пальчики.

Есть тут какая-то логика. Я же и не женился, потому что у нее был кривой ноготь на большом пальце. Красивая девушка, кудрявая, в очках с тонкой оправой, длинные ноги, буквально от ушей. И по возрасту подходила мне, и по росту, подруга моей коллеги нас познакомила Не знаю, не могу, конечно, сказать, что потерял от нее голову. Но было очень приятно, она была очень доброй, глупости не говорила. Зарабатывав даже лучше, чем я. Однажды утром сидим мы у меня, кот по ногам трется, она намазывает масло на хлеб, а я смотрю — у нее кривой ноготь на большом пальце. Все ногти красивые, ухоженные, а этот кривой и желтый. Грибок, что ли…. Меня чуть не вырвало прямо там. После того уже не мог с ней нормально общаться. Стоит передо мной все такая же, а я ногтя ее забыть не могу. Она будто сама превратилась в один большой желтый ноготь, как у старой карги. Не могу, тошнит.

Да, наверное, есть в этом какой-то резон. Мы живем и не замечаем, что события выстраиваются в определенную последовательность, во всем есть какой-то особенный смысл, только мы его не видим. Если б не было того ногтя, то не шел бы я сейчас к девушке моей мечты. У меня были бы уже дети. Наверное, две девочки. Я хотел бы, чтобы у меня были девочки, я бы воспитывал из них принцесс. А хочет ли она детей? Певицам некогда заниматься детьми. У них гастроли, концерты, записи. Другая жизнь. Но они тоже люди, да еще и женщины. Женщины всегда хотят детей. Это заложено в их природе. Мне кажется, что она очень одинокий человек. Ее воспринимают как источник голоса, но не всякий же слышит, что в голосе том бьется душа. Души ее не замечают. Или замечают, но как-то вскользь, не придавая особенного значения.

Я читал, кошку подарила ей мать, а вскоре умерла (как мы похожи), но какие-то люди украли кошку, она пришла к себе в гримерку, а кошки там не было, она кричала, плакала и чуть не сорвала гастроли, о ней писали, что она груба и невоспитанна, но я ее понимаю, если бы у меня украли душу моей матери, то я, ну, не знаю, пошел бы к памятнику Ленина и взорвал бы его ко всем чертям. Про нее часто пишут плохо, ругательно, но я ее понимаю, я слышу ее.

Душа-кошка.

Я купил билет за неделю и тут же забыл. Не знаю, скорее всего, я и правда «немного тю-тю», верно говорят. Я сказал себе, что ждать мне нечего, лучше забыть до поры до времени — и представьте! — забыл, начисто. Человек может быть роботом, если захочет. Я на работу ходил, с работы, ел, пил. Сейчас думаю, что одна только была странность. Музыку не включал абсолютно. Я всегда включаю музыку. Едва прихожу домой, включаю проигрыватель — у меня большая фонотека. Во всю стену стеллажи с пластинками и компакт-дисками. Беру что-нибудь и ставлю. А иногда еще по дороге домой начинает вертеться в голове мелодия, мое внутреннее радио играет; прихожу, нахожу нужный компакт-диск и ставлю. Всегда так было. А в эти дни — как отрезало. Не хотел ничего слушать. Готовился, что ли? Не знаю, не пойму, неважно.

Я иду.

Я вот-вот встречусь с девушкой моей мечты. Я не лежу на своем диване, закрыв глаза, заткнув уши наушниками, слушая пронзительные щемящие звуки. Я иду.

Я иду и не чувствую, как вытекает из меня жизнь, как все потихоньку темнеет — и диван, и брюки, хорошие новые брюки, а в кармане (наверное, правом) — билет в филармонию. Я иду. Я скоро с ней встречусь. Наверное, прямо в тот момент, когда покинет меня последняя часть такой ненужной, такой глупой, бессмысленной такой жизни, я окажусь с ней рядом Я увижу ее пальчики, само совершенство, она погладит меня, приласкает, и алы пойдем куда-то вперед.

Она. И я — душа ее, кошка.

Да, иду я. Иду….

Остановите же этот треклятый рояль!